sotrud.ru 1 2 ... 206 207

Василий Аксенов   
Таинственная страсть. Роман о шестидесятниках 
 
 
   
      Печатается в авторской редакции. Журнальный вариант 
     
                  АВТОРСКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ 
        Булат и Арбат   
       
      Сомневаюсь, что прототипы литературных героев романа когда-либо собирались все 
вместе,  как  это  произошло  с  героями  в  главах  1968  года  в  романическом  Коктебеле  под 
эгидой некоего всемирного духа, называющего себя Пролетающим-Мгновенно-Тающим. Не 
вполне  уверен  в  хронологической  точности  событий  романа,  а  также  в  графической 
схожести  портретов  и  в  полной  психологической  близости  героев  и  прототипов.  Я  всегда 
испытывал  недоверие  к  мемуарному  жанру.  Сорокалетний  пласт  времени  —  слишком 
тяжелая  штука.  Даже  план  интерьеров  вызывает  сомнение,  не  говоря  уже  о  топографии 
местности. Неизбежны провалы и неточности, которые в конце концов могут привести  — и 
чаще всего приводят  — к вранью. Стремление к  хронологической точности часто вызывает 
путаницу. Желание создать образы реальных людей под реальными именами может вызвать 
у  читателя  раздражение  и  отторжение:  они,  дескать,  были  не  такими  и  такого    с  ними  не 
могло произойти. 
      В  этой  связи  вспоминается  знаменитая  фотография  Льва  Нисневича,  на  которой 
изображены два нерасторжимых образа  — Булат и  Арбат.  Летняя ночь или,  скорее,  раннее 
утро.  Прозрачный  воздух  создает  глубокую  перспективу.  Арбат  пуст,  не  видно  ни  единой 
человеческой  фигуры,  полностью  отсутствует  московская  фауна  —  птицы,  коты  и  собаки. 
Присутствует один лишь Окуджава, сидящий на переднем плане в середине проезжей части. 
Он  выглядит  вполне  натурально  на  крепком  стуле.  Участвует  в  мизансцене,  задумчив,  за 

спиной — городская пустыня. 

      Придирчивый зритель скажет: что за вздор? Откуда взялся стул на спящем Арбате? 


Скорее  всего,  сам  фотограф  его  и  привез  для  воплощения  одиночества.  В  жизни  такой 
отсебятины не бывает. 
      Почему  же  не  бывает,  если  это  уже  случилось  и  было  запечатлено?  Нисневич 
основательно  продумал  свою  работу.  уговорил  Булата  на  съемку,  привез  стул  и  сделал 
портрет, воплощенный шедевр. Значит, искусство дополняет  — или  даже  отчасти заменяет 
—  реальность.  Появляется  Булат,  задумчиво  сидящий  на  стуле  посреди  летней  ночи  и, 
конечно, отличающийся от обычного Булата, который в этот час просто спит. Так возникает 
художественная метафизика. 
      Что касается мемуарного  романа, то  он, несмотря на близость к  реальным  людям и 
событиям,  создает  достаточно  условную  среду  и  отчасти  условные  характеры,  то  есть 
художественную правду, которую не опровергнешь. Приступая к работе над «Таинственной 
страстью», я вспомнил повесть В. П. Катаева «Алмазный мой венец». Мастер нашей прозы, 
говоря  о  своих друзьях-писателях,  отгородился  от мемуарного жанра  условными кличками: 
«Скворец», «Соловей», «Журавль» и т. п. Прототипами этих образов были О. Мандельштам, 
С. Есенин, В. Маяковский и пр., что подтверждалось цитатами бессмертных стихов. 
      С  предельной  щедростью  я  прибегал  к  подобному  цитированию  моих 
друзей-шестидесятников,  однако,  создавая  их  романные  образы,  я  отдавал  себе  отчет,  что 
возникнут  не  клоны,  не  копии,  а  художественные  воплощения,  более  или  менее  близкие  к 
оригиналам. В связи с этим возникала потребность создать новые, хоть и созвучные имена. 
      Вот,  например,  Роберт  Эр.  Читатель  сразу  понимает,  что  речь  идет  о  Роберте 
Рождественском,  который  любил  подписываться  инициалами  «Р.Р.».  В  то  же  время 

становится ясно, что перед нами не фактографическая личность, а романический образ. 

      Кукуш Октава — это живая маска для Булата Окуджавы. Булат — это сталь, оружие, 
слово  не  очень-то  соответствующее  мягкому,  грустному  характеру  нашего  гения.  Из  его 
автобиографической  книги  «Упраздненный  театр»  мы  знаем,  что  тетки  и  кузины  в  детстве 
звали его «Кукушкой». Отсюда — новое имя Кукуш, странное, но теплое, соответствующее 
персонажу, построенному на его реальных стихах. 
      Евтушенко  получил  имя,  возникшее  на  фонетической  близости, —  Ян  Тушинский. 
«Ян»,  с  одной  стороны,  сближает  его  с  прибалтийскими  корнями,  с  другой  —  напоминает 
домашнее имя Ивана Бунина. 
      Девичья фамилия его жены той поры была Сокол; отсюда возникло ее романическое 
имя — Татьяна Фалькон. 
      Андрей  Андреевич Вознесенский в  романной ипостаси  стал  Антоном  Антоновичем 
Андреотисом,  сохранив  двойное  имя-отчество  и  не  отказавшись  от  Андрея.  В  молодости 
гениальный мастер русских глоссолалий перевернул имя своей подруги, сделав из Зои Озу. В 
романе  писательница  Теофилова  (прямой  перевод  Богуславской)  превращается  из  Софки  в 
Фоску. 
      Гениальная  Белла  Ахмадулина  становится  Нэллой,  а  ее  фамилия  превращается 
просто в возглас восторга — Аххо! 
      Читатель  увидит,  что  на  подобных  вариациях  возникают  вольности  романа.  Автор 
смеет  сказать,  что  он  вовсе  не  старался  прикрыться  этими  живыми  масками  от  возможных 
нападок, а только лишь норовил расширить границы жанра. Дать больше воздуха. Прибавить 
больше  прыти  в  походку.  Напомнить  нашему  Зеленоглазому,  какими  мы  были  или  могли 
быть. 
      Бот так они пусть и пройдут над множественными кризисами прошлого века: держа 
противовес, срываясь и выкарабкиваясь на пути извечной человеческой судьбы. 
     
                  КНИГА ПЕРВАЯ 
       

              Мы судьбою не заласканы.   
        Но когда придет гроза,   
        Мы возьмем судьбу за лацканы   


следующая страница >>