sotrud.ru   1 ... 23 24 25 26


Кандидат на выбраковку 

Happy birthday to you! 
  
По странному совпадению, мое переселение в другой мир было назначено и предприня-
то  в  день  моего  рождения.  Мне  исполнялось  двадцать  три,  и  происходило  это 23 августа 
1988 года. Вместо поздравлений и именинного пирога меня ждала дорога в мой ад. 
Август  в  Астрахани — жаркий  месяц.  А  ехали  мы  часа  два  с  половиной.  Самое  бли-
жайшее для меня место «по профилю» оказалось в сельской местности, в Камызякском рай-
оне, в поселке Волго-Каспийском. Волго-Каспийский дом-интернат для престарелых и инва-
лидов. Поездка получилась мучительной, с двумя паромными переправами. Если учесть то, 
что в том году я перенес две операции и еще не вполне от них оправился, если учесть, что 
дороги в Астрахани оставляют желать лучшего до сих пор, а тогда это было... Каждый тол-
чок на кочках и ухабах отдавался болью... Если добавить августовскую жару... В общем, по-
ездка была настоящей пыткой. 
Доехали мы к полудню. Жаркое солнце прокалило насквозь машину. Все мое белье бы-
ло мокрым от пота, кожа невыносимо чесалась, от тряски ныл позвоночник, вдобавок разбо-
лелась и голова. Медсестра, сопровождавшая меня, пошла искать, кто бы меня принял. 
Минут через пятнадцать вернулась. Врача не было. Никого не было. Дом-интернат на-
ходился в сельской местности и, как раз в это время, все разошлись по домам, на обед. Нуж-
но ждать. 
Прождав  часа  полтора,  медсестра  пошла  снова.  Вернулась  она  на  этот  раз  уже  через 
полчаса. 
— Едем назад. Не принимают. 
— Почему? 
Нет  справки  психиатра.  Точнее — она  есть,  но  нет  печати  удостоверяющей,  что  ты 
нормальный. 
— ??? 
— Едем. Она сказала, так положено. 
«Она  сказала»  и  «так положено».  Ключевые  выражения.  Спорить  бесполезно. Мы  по-
ехали назад. Тем же путем, по тем же ухабам и кочкам, по той же жаре. Никто, пока мы на-

ходились на территории дома-интерната, даже не вышел ко мне, чтобы посмотреть. Не пред-

ложил воды. Да, в общем-то, я и не хотел воды. Может быть, и хотел, но в то время уже не 
мог думать о воде. Ни о чем я думать не мог. Было пусто. Пусто, как будто что-то выгорело и 
в душе, и в голове. В больницу мы вернулись часам к пяти дня. В общей сложности в этот 
день я восемь часов провел в раскаленной машине. 
Нас встретили с недоумением. Уже заканчивался рабочий день, и, отправляя меня ут-
ром в путь, увидеть меня вновь никто не рассчитывал. Вообще, в больнице я был нежелан-
ный  пациент.  Во-первых,  просто  занимал  койко-место,  которое  было  нужно  другим.  Во-
вторых,  не  очень  хотелось  врачам  вообще  видеть  меня,  после  того  «лечения»,  которое  они 
учинили мне два года назад. Но я вернулся. 
-51- 


Кандидат на выбраковку 
Печать поставили на следующий день, и я предпринял вторую попытку перемещения в 
пространстве на свое новое, и как я верил, последнее место жительства. На этот раз я летел 
вертолетом. Это была государственная премия. Не мне, конечно, а той растыке, которая за-
была поставить печать на злополучной справке. Из-за капли чернил… 
Меня  на  машине  довезли  до  аэропорта,  там,  через  заднюю  дверь,  загрузили  в  брюхо 
этого  железного  насекомого.  Я  впервые  летал  на  таком  «чуде  техники».  Вертолет  был  не-
большой, предназначенный для перевозки больных из сельских районов в областную боль-
ницу.  Так  называемая  «Санавиация».  Шум  стоял  такой,  что  заглушал  все,  даже  мои  собст-
венные слова, которые я пытался говорить медсестре, грустно улыбаясь. Видно не было ни-
чего. Я лежал на носилках, которые стояли на полу вертолета, сильно чувствуя вибрацию. 
Погода  в  этот  раз  стояла  облачная  и  летели  мы  значительно  меньше,  чем  накануне 
тряслись в машине. Приземлились метрах в пятистах от того самого дома, куда целеустрем-

ленно  и  последовательно  помещали  меня  то  ли  обстоятельства,  то  ли  государство,  которое 

таких  как  я  предпочитало  содержать  в  медико-социальных  резервациях.  Через  некоторое 
время к вертолету подошла машина и меня «перегрузили». 
Минут  через  десять  после  того,  как  медсестра  пошла  показывать  мои  документы  в 
«приемный покой», она вернулась. 
— Возвращаемся. 
— Как?! — я был близок к истерике. Я не стремился в это место, но я хотел, очень хо-
тел, чтобы наконец закончилось это одуряющее состояние неопределенности. Чтобы можно 
было  начать  думать  о  том, «что  дальше»;  чтобы  можно  было  осмотреться  на  новом  месте, 
осмыслить ситуацию и пытаться, пытаться искать какие-нибудь пути к спасению, ну а в слу-
чае неудачи, когда придет ощущение окончательной катастрофы — воспользоваться «запас-
ным выходом» и уснуть навеки, осознавая что сделал все, что было в моих силах. 
— Возвращаемся, — повторила медсестра. — Нет справки о том, что ты действительно 
выписан из квартиры. 
— Какой справки?! 
В  тот  момент,  я  совсем  забыл  о  бумажке,  которую  вложили  мне  в  паспорт.  Машина 
двинулась к вертолету. Я ничего, абсолютно ничего уже не понимал. Мозг лихорадочно ра-
ботал и заставил меня залезть в сумочку, где лежали документы. 
— Может вот это та самая справка? — я вытащил из сумки и протянул медсестре бу-
мажку с печатью. 
— Да, наверное. 
Машина  остановилась,  потом  развернулась.  Подъехали.  Медсестра  исчезла  и  быстро 
вернулась, довольная. 
— Да, это она. Приняли. 
Носилки извлекли. Рядом с машиной стояла женщина в белом халате. 
-52- 


Кандидат на выбраковку 
Я заметил ее, ошалелый взгляд и услышал: «А-а-а… если б я знала, что он в таком со-
стоянии, я бы приняла его еще в первый раз...» 
Ну, не… Стоп! Лучше помолчать. 
  
* * * 
  
Меня  внесли.  Я  огляделся.  Стены,  выкрашенные  грязно-голубой  краской,  низкий  по-

желтевший  потолок  с  длинной,  молниеобразной  трещиной,  пролетевшей  от  двери  к  окну. 

Маленькая тесная палата. Три койки. Соседи. Один — по виду ему за семьдесят — непре-
рывно и пристально смотрит на меня малоосмысленным взглядом и беззвучно шевелит гу-
бами. У него старческий маразм. Второй, вроде немного помоложе, все время лежит на кой-
ке, зовет няню и разговаривает сам с собой. И зачем, спрашивается, меня осматривал психи-
атр? В воздухе разлит запах застоялой мочи. Он смешивается с запахом готовящейся на кух-
не пищи и наполняет пространство вонью разлагающейся жизни… 
Маленький сельский дом-интернат куда свозили немочных и брошенных стариков до-
живать последние дни — Нараяма* районного масштаба. Это был конец. Я чувствовал, что 
теряю  способность  рационально  мыслить,  что  меня  затягивает,  заглатывает  черно-красный 
вихрь эмоций. Перед моими невидящими, залитыми чем-то горячим, глазами бешеным хоро-
водом понеслись картины недавнего и далекого прошлого, чьи-то знакомые лица, учениче-
ские тетради, трубки капельниц, спинки больничных коек, фигуры в белых халатах, стены, 
потолки, каталки… После всего перенесенного, после операций, отчаяния, борьбы и надежд 
я оказался там куда больше всего боялся попасть. Какой непостижимый подарок преподнес-
ла мне судьба на двадцатитрехлетие! Палата, в которой я очутился, казалась мне чудовищ-
ной ямой, бездной, глубочайшей в мире могилой. Я лежал на дне ее и глубже было только 
мое отчаяние: у меня не было ни единого шанса выбраться наверх, туда где свет, а свежий 
ветер гоняет облака по голубому небу, где люди общаются, дружат, любят, делают работу, 
воспитывают детей и не знают о том, что существуют такие вот отстойники государственно-
го милосердия, оказавшись в одном из которых я мгновенно лишился всех своих иллюзий и 
призрачных надежд на будущее. 
Чего ради я морочил людей, правдами и неправдами втягивал в орбиту своих проблем, 

вынуждал их идти мне навстречу, помогать мне, вкладывать в меня энергию, тратить на меня 

свое время, чтобы вот так в одно мгновение и моя жизнь, и их труды оказались бездарно за-
мурованными  в  сельском  доме  призрения,  откуда  вырваться  мне  можно  было  только  на 
кладбище?  Итогом  всех  моих  усилий  и  попыток  жить  «по-настоящему»,  оказалось  койко-
место  в  тесной,  пропахшей  мочой  комнатке  убогого  социального  учреждения.  Я  делал  все 
возможное, чтобы не попасть в приют и все же оказался в нем. Для чего надо было бороться 
на  пределе  возможностей,  если  такой  печальный  результат  просчитывался  с  самого  начала 
моего  заболевания?  Одержимый  наивностью,  я  надеялся  переломить  предначертанное,  но 
потерпел полное поражение. И вот, раздавленный, валяюсь со своими носилками на койке и 
с ужасом понимаю, что лишился всего. Теперь уже никогда у меня не будет друзей и просто 
добрых знакомых, а значит никогда не будет человеческого общения, не будет поздравлений 
с днем рождения, Новым годом, не будет образования, не будет никакой работы и я никогда 
не стану нужным хоть кому-нибудь во всей Вселенной. Я не хотел в это верить, но, действи-
тельная жизнь доказала… Я чувствовал как воля покидает меня, а вместе с ней уходит и же-
лание  что-то  делать  для  своего  спасения.  Я  обречен.  У  меня  не  оставалось  будущего.  Это 
-53- 


Кандидат на выбраковку 
было написано на стенах и потолке моего нового жилища, это отпечаталось на безучастных, 
невменяемых лицах моих соседей, это читалось в любопытствующих глазах нянечек, их де-
ловито-прискорбных вздохах: «Бедненький», это витало в тяжелом, разлагающемся воздухе. 
Я  чувствовал,  что  даже  без  помощи  снотворного  долго  здесь  не  протяну.  Просто  зачахну. 
Очень скоро. Неделей раньше, неделей позже — значения не имело. Как уже не имела значе-
ния моя жизнь — маленький комок беспомощной человеческой плоти неумолимо затянутый 

в этот ужасный канализационный сток СОБЕСа — районный дом-интернат для престарелых 

и инвалидов. 
«В какой гроб они меня положат: в стандартный или сделают маленький «на заказ»? — 
тупо думал я подводя итог своей жизни. Я сломался. Сил не было. Внутри меня что-то ску-
лило  и  подвывало:  хотелось  плакать  навзрыд  и  одновременно  во  все  горло  выкрикивать 
грязные ругательства в адрес непонятно кого. Меня лихорадило. Я чувствовал что начинаю 
бояться  большого  гроба  и  решил  обязательно  упросить  администрацию  интерната  сделать 
для  меня  гроб  маленький,  по-мерке,  вроде  как  именной,  чтобы  в  последний  путь  уйти  как 
можно более пристойно — раз ничего в жизни не получилось, то хоть в этом… 
  
  
* * * 
  
В первый, самый страшный день поселения в доме-интернате у меня, кажется, «поехала 
крыша». Было от чего: из столичного лечебного заведения в стенах которого у меня еще теп-
лилась надежда на будущее, я практически мгновенно переместился в одно из самых бедных 
сельских госучреждений для умирания. Я ожидал от коротенького, оставшегося мне будуще-
го только плохого, плохого и еще более худшего. И уж конечно не знал и даже мое воспа-
ленное, полусумасшедшее, на тот момент, сознание, питавшееся последние годы одними ил-
люзиями,  даже  оно  не  могло  предположить,  что  события  уже  начинали  разворачиваться  в 
обратном направлении, что скоро я все–таки смогу вырваться отсюда, что ровно через один-
надцать лет — в 1999 году, 23 августа (бывают же такие совпадения!) — на свое тридцатиче-
тырехлетие  я  получу  очередной  подарок — письмо  из  американского  посольства,  которым 
меня  уведомляли  об  открытии  визы  и  о  разрешении  на  въезд  в  США.  Потерявший  волю  к 
жизни, готовящийся к близкому концу, я и воообразить не мог, что проживу еще как мини-
мум одиннадцать лет и что эти одиннадцать предстоящих лет окажутся наполненными таки-

ми  головокружительными  для  меня  событиями,  что  воспоминания  о  них  потребуют,  пожа-
луй, другого места и дополнительного времени. 
-54- 



<< предыдущая страница