sotrud.ru   1 2 3 ... 25 26

Ирина Чикалова



«БАРХАТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» В

ПОЛИТИЧЕСКОЙ И ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ
За последние десятилетия произошло заметное обновление методологической базы и тематической направленности исследований в области гуманитарных и политических наук. В связи с состоявшейся ревизией подходов к изучению прошлого и настоящего открылись перспективы для расширения исследовательского поля за счет подключения новых дискурсов и методологических интерпретаций, что стало отражением неудовлетворенности результатами, полученными исторической, социологической и политической науками при исследовании общественных процессов. Свое право на существование получили феминистский и гендерный дискурсы.

В связи с общей темой статьи целесообразно начать с оценки методологических подходов к рассмотрению проблем пола традиционалистско-консервативной политической теорией и историографией.

Гендерный аспект традиционалистско-консервативной

политической теории и историографии



    Большинство теоретиков, начиная с мыслителей античности, объявляли, что биологические особенности и культурные модели, связанные с женщинами, не только не позволяют им участвовать в структурах власти и управления, но и развивать качества, связанные с политической и гражданской активностью. Концепция, которая структурировала политический дискурс, базировалась на признании четкой дихотомии публичного и приватного. Начиная с древних греков, их концептуальное разведение отражало классическое понимание приватной области (oikos, или сфера репродукции) и хозяйственной (polis, город-государство, организующее производство) как изначально разделенных. Более того, только публичная сфера характеризовалась в качестве арены свободы и гражданских прав. Поскольку женщины ассоциировались с приватной, подчиненной сферой они функционально были исключены из практик свободы, которые определяли политическую жизнь: публичная сфера не только существовала без женщин, но и была настроена против них; при этом исключение женщин из публичной сферы опиралось на вменяемую им «естественную» неспособность переступить за пределы их биологического и экономического подчинения в домашней сфере. Данное отношение было характерно не только для государств античной Греции, но и для Древнего Рима: женщина абсолютно подчинялась домовладыке по Законам XII таблиц (середина V в. до н.э.), и, хотя и в несколько меньшей степени — по семейным законам императора Августа (43 г. до н.э. — 14 г. н.э.). Соответственно в андроцентристской политической теории женщины и все связанное с ними оказались на самой периферии.


Для консервативных научных школ характерна особая интерпретация сущности общества и государства, взаимоотношений между ними: человеческое общество образуется согласно божественному плану. Это подразумевает его неизменяемость и противоестественность попыток воздействия на него с целью модернизации. В консервативной концепции общество интегрировано в государство и построено на фундаменте жесткого иерархического порядка, подразумевающего ограниченную свободу и неравенство различных социальных групп. Равенство существует только в области морали и добродетели, которая состоит в обязанности исполнять предназначенный каждому долг: женщины рожают и растят детей, ухаживают за мужчинами, а мужчины заботятся об общественном благе. Лучшие люди страны не те, кто заботится о своих правах, а те, кто несет особые обязанности.

Самый надежный руководитель человеческого поведения, с точки зрения одного из основателей идеологии европейского консерватизма английского политического деятеля и публициста конца ХVIII в. Эдмунда Бёрка, — скрытая в «обычных предрассудках» таинственная мудрость, унаследованная от предков: именно в ней отражен «разум всеобщий, коллективный, политический». В связи с этим Бёрк провозгласил один из важнейших принципов консерватизма: «Вместо того, чтобы отвергнуть наши старые предрассудки, мы их глубоко чтим и, добавим не стыдясь, уважаем их именно потому, что это предрассудки: и чем древнее они и шире распространены, тем больше мы их почитаем. Мы опасаемся оставлять людей наедине с их собственным запасом разума, ибо полагаем, что он невелик и что индивидам лучше иметь доступ к общим накоплениям наций и веков»1. Консервативный дискурс «о естественном порядке вещей в мире» основан на христианской доктрине. Последняя лежит в основании культуры западно-европейской цивилизации. Поэтому встроенные в нее представления «о естественном предназначении женщины» как «хранительнице традиций, семейных ценностей и домашнего очага» оказались наиболее устойчивыми и тяжело разрушаемыми, ибо составляют базис утвердившегося в европейской культуре патриархатного гендерного порядка. В нем фактор половой принадлежности оказывается решающим в «навязывании» женщинам социальных функций, занимающих нижние строчки в системе социальных иерархий.


Для консервативных научных направлений в общественных науках, в том числе в исследовании всемирной истории, характерным явилось четкое фиксирование стандартов женского и мужского поведения, признание соответствующей атрибутики пола «на все времена» и для всех народов; сегрегация женщин и женского внутри научного дискурса с подчас дискриминационным подтекстом («женская сфера», «женское занятие», «женская логика»). Центральный дискурс исторических и политических трудов конструировался таким образом, как будто женщины и практики их существования концептуально не могут быть объектом ни исторического, ни политического исследования. В результате происходило формирование соответствующего отношения к женщинам как к людям «другим», «маргинальным». И несмотря на факт, что женщины (вопреки исключенности на протяжении веков из мира профессиональной жизни и государственной деятельности) все-таки влияли, хотя и своеобразными и немногими им доступными в то время способами, на ход мировых трансформаций (участвуя в процессах воспроизводства домохозяйств и населения, осуществляя уход за членами семьи, поддерживая системы общественных, культурных и религиозных ценностей, участвуя в процессах создания произведений искусства), это обстоятельство не встречало должного понимания у исследователей. Как следствие, в иерархической структуре знания, в которой все значимое концентрировалось в публичной сфере политики, профессиональной и религиозной деятельности, женщинам не находилось места. Научное исследование «незаметных статисток истории» в лучшем случае, рассматривалось как вспомогательное, само по себе маргинальное. Таким же второстепенным, незначимым, необязательным становилось производимое в результате знание.
Либерализм и либерально-феминистское направление

Уже в античную эпоху Греция и Рим дали своим гражданам (из числа которых были исключены рабы и женщины) возможность владеть собственностью и принимать участие в управлении государством, т.е. наделили свободных членов общества правами и статусом, не отличавшимися по существу от того, что составило базис будущей доктрины либерализма. В Западной Европе его идейно-политическая традиция восходит к английской Великой хартии вольностей 1215 г., провозгласившей нерушимость частной собственности и неприкосновенность личности. Английская революция середины XVII в. и Славная революция 1688 г. дополнили список либеральных политических ценностей требованием предоставления «гарантии гражданских и политических прав личности». Идеями либерального мировоззрения пронизана американская Декларация независимости 1776 г.: «Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными, и все они одарены своим создателем очевидными правами, к числу которых принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью»2. Французская «Декларация прав человека и гражданина» в редакции, приведенной в Конституции Франции 1793 г., указала на естественные и неотъемлемые права человека: «Эти права суть: равенство, свобода, безопасность, собственность»3. Названные документы важны не только в связи с провозглашением основополагающих постулатов либерализма, но в еще большей степени приданием последним качества государственной идеологии. Из признания естественного характера человеческих прав вытекало требование равенства всех людей в правовом отношении.


Последовательно концентрируясь в творчестве многих мыслителей XVIII — XIX вв.: Дж. Локка, А. Смита, Дж. Милля, И. Бентама — в Англии; Ш.-Л. Монтескье, Вольтера, Ж.- Ж. Руссо, Б. Констана, А. де Токвиля — во Франции; Б. Франклина, Дж. Медисона — в США; И. Гумбольдта — в Германии (этот ряд выдающихся имен можно многократно умножить), идеология восходившей буржуазии в начале XIX в. получила обозначение — либерализм. Его теория и практика представляют собой комплекс мировоззренческих принципов, программных установок в политической, экономической и социальной сферах, гибкую и динамичную систему, чутко откликающуюся на социально-экономические и общественно-политические реалии времени и модифицирующуюся в связи с ними. Либерализм выступил за динамичное, ориентированное на социальный прогресс общество. Поэтому идеалы и принципы либерализма разделяли в XIX—XX вв. и исповедуют в наступившем XXI в. многие люди различного социального положения.

Сторонники либерализма доминанту демократического общества видят в личной и гражданской свободе: только она открывает путь к вершинам социальной иерархии, достижению достойного места в ориентированном на социальный прогресс обществе. Индивид уже в дообщественном, догосударственном т.н. «естественном» состоянии наделен неотчуждаемыми правами, а потому он должен сохранить их и в последующие эпохи. Свобода независима от происхождения, способностей и знаний, характера и убеждений, а потому все люди равны перед законом, а гражданские права человека не должны зависеть от его пола, сословной или классовой принадлежности, должностного или имущественного положения. Либеральная доктрина исходит из предположения, что реализация ее принципов откроет каждому человеку и каждой социальной группе возможность максимального развития и достижения наивысших результатов. Именно поэтому на идейный базис либерализма опирались первые феминистские критические работы4. Однако вплоть до окончания Первой мировой войны либеральная теория с ее акцентом на индивидуализм и гражданские свободы демонстрировала ограниченность в вопросе распространения эгалитарных прав на женщин. Либералы пренебрегали ими просто потому, что они — женщины. Исключение женщин из практик свободы опиралось на их якобы «естественную» неспособность преступить за пределы «биологического предназначения». Но именно из теории либерализма вырос первый из феминизмов — либеральный феминизм, явивший собой теорию индивидуальной свободы женщин. Труд Мери Уоллстонкрафт «В защиту прав женщины» (1789 г.) явился его первым развернутым манифестом.


Либеральная феминистская теория принимает существующую систему как неизбежность, но видит ее будущее в постепенном реформировании в направлении обеспечения для женщин равных возможностей в достижении благосостояния, в доступе к образованию, в устранении дискриминации в области трудовых прав, в сфере профессиональной деятельности и медицинской помощи. Особое значение в рамках либерально-феминистской теории придается полноценной интеграции женщин в политическую жизнь. Реализация этого оценивается не только исходя из самого факта присутствия в мире политики, но и из осознания того, как именно политические решения в разных областях сказываются на судьбах женщин. Ведь поскольку правительства вовлечены в регулирование рождаемости, сексуальности, разделения труда и собственности в семье, т.е. формируют условия, которые создают или разрушают семью, женщины без власти в политическом мире не смогут на деле обладать полной мерой власти в собственной частной жизни. В. Сапиро в книге «Политическая интеграция женщин» подчеркивает в этой связи: «еcли бы миры феминности и политики были интегрированы, не было бы ничего особенного в участии женщин в политике или в политическом вовлечении в то, что сейчас приобрело ярлык «женские вопросы». Действительно, что являлось бы «женским вопросом», если бы частный мир семьи и общественный мир политики существовали бы нераздельно друг от друга, или если бы мужчины и женщины разделили бы в равной степени семейные и общественные заботы»5. И это только один аспект проблемы. Ибо женщины могут влиять не только на политические решения в социальной сфере, но и привносить новое видение в сферу международных отношений, внешней политики, оборонной стратегии.

Таким образом, концепция интеграции предлагает важнейший оправдывающий аргумент для участия женщин в политике. Но маргинальность положения женщин в обществе препятствует их широкому вхождению в политику. Традиционно женщин убеждали, что их участие в политике в лучшем случае должно ограничиваться голосованием на выборах. Допускалось, правда, что они могут играть некоторую роль в гражданских делах, но лишь в пределах, затрагивающих дом и семейную жизнь. Их право работать ограничивалось должностями, ориентированными на обслуживание. С другой стороны, женщины, пытавшиеся преодолеть предписанные роли, часто приобретали маргинальный статус. Он неминуемо развивался из конфликта, который возникал, если женщина выходила за рамки своей традиционной роли и стремилась занять определенное положение в общественной сфере. В этом случае в противоречие вступали ролевые требования, предъявляемые к обеим группам: женщинам (как «слабому» или «второму» полу) и политикам (как профессионалам, с которыми прежде всего ассоциируются мужчины). Конфликтующие требования различных ролевых групп приводили к тому, что женщина-политик не идентифицировалась полностью ни с одной из возможных ролей. Как политику ей требовалось отказаться от некоторых, наиболее затратных, с точки зрения делания карьеры, требований, вытекающих из традиционной женской роли (посвящение себя без остатка обслуживанию дома и семьи). В то же время мужская по составу политическая группа зачастую не воспринимала женщин в качестве равнозначных себе политиков и стремилась поставить их в подчиненное положение. Ввиду этого они не рассматривались серьезно в качестве политически самодостаточных кандидатов, за которых проголосовали бы избиратели. Одним из следствий этого был досрочный и добровольный отказ от политической карьеры. Именно поэтому, хотя женщины в большинстве западно-европейских стран обладают политическими правами, все еще не состоялось их полное интегрирование в мир политики.


Виола Клейн определила маргинальность, как состояние человека, одновременно живущего в «двух разных мирах», «двух культурных системах», одна из которых в соответствии с превалирующими стандартами рассматривается как «высшая по отношению к другой»6. В этом смысле требования к женщинам-политикам мало чем отличаются от требований, предъявляемым остальным женщинам-профессионалам. Их тоже оценивают исходя из их соответствия двум стандартам — стандарта «женственности» (который включает как наличие семьи и детей, так и обладание «привлекательными» внешними данными) и имиджа компетентного политического деятеля, причем второй стандарт является высшим по отношению к первому. Женщины, пытаясь соответствовать обоим стандартам, выполняют двойную работу, и поэтому немногие из них в состоянии достигнуть политических высот. И хотя они постепенно прокладывают дорогу к руководящим областям, их количество в высших эшелонах власти по-прежнему невелико. Почти во всех демократических государствах женщины к 2000 г. в среднем составляли только 12,8% от состава национальных парламентов, занимали всего 7% министерских должностей по руководству в основном социальной сферой, включая образование, здоровье, семью. Общая доля женщин-министров по социальным вопросам составляла в мире в среднем 14%, в то время как на политических министерских должностях женщин — 3%, и экономических — 4%. Они слабо представлены в руководстве политических партий, которые остаются мужскими клубами, куда женщины допускаются преимущественно для обеспечения вспомогательных функций, например, помощников в период избирательных кампаний для организации поддержки мужчин-кандидатов.

В широком смысле маргинальность стала рассматриваться в качестве контекста существования, в котором находятся не только женщины, но и вообще все те, кто страдает от несправедливости, неравенства и эксплуатации. Целые группы населения, независимо от их численности, оказываются невидимыми из-за отсутствия возможности транслировать свою точку зрения, а в политическом смысле находятся в положении ущемленного меньшинства. Люди оказываются в состоянии маргиналов не только из-за общественного неравенства и несправедливого распределения материальных ресурсов, но также из-за самой организации структуры познания, в которой взгляды одной группы людей признаются в качестве объективных7, к которым должны адаптировать свои взгляды и поведение остальные члены общества. Тем не менее к 1990-м гг. в мире в целом стало расти понимание необходимости переосмысления системы ценностей и перенесения запросов прежде «неинтересных» для общества групп (женщин, инвалидов, детей, пожилых людей, инфицированных вирусом иммунодефицита) в центральное русло общественной политики. Простые подсчеты показывают, что «нормальные» группы составляют незначительное меньшинство в обществе, а группы со специальными нуждами абсолютно доминируют, и на протяжении жизни каждый человек — и мужчина, и женщина — оказывается членом одной (а то и не одной) из таких групп. Поскольку гуманизация общества самым тесным образом связана с преодолением неравенства и неравных возможностей самореализации разных групп населения, стал актуальным пересмотр политики в отношении широкого комплекса проблем, которые традиционно характеризовались в качестве женских и раньше относились к разряду вторичных. Политическая же активизация «пассивных» и «незаметных» прежде групп, в том числе женщин, поставила вопросы об их реальном влиянии на процессы принятия решений.


Таким образом, современный либеральный феминизм ориентирован на включение женщин в общественные институты, стремится повысить социальный статус и улучшить их положение за счет совершенствования законодательной базы общества, не оспаривая при этом легитимность и принципы существующей системы8. В то же время либеральные феминисты убеждены, что приватная жизнь (и особенно сфера сексуальности) не может являться объектом регулирования и контроля со стороны общества. В этом вопросе им оппонируют представительницы радикального феминизма.
Радикально-феминистское направление
Если либеральный феминизм сосредоточил острие критики на социальных институтах и законодательной базе общества, то радикальный феминизм дополнил критику общества концептуализацией понятия патриархата, проблематизацией приватной сферы и анализом взаимосвязи между сексуальностью и властью, а также расширительным толкованием политики и политического.

Патриархат стал рассматриваться как целостная, структурированная система, пронизывающая общество вплоть до его мельчайшей ячейки — семьи. Радикальный феминизм объявил системе патриархатных ценностей «войну», сделав основной ареной своего внимания приватную сферу жизни и, особенно, институт сексуальности. В дискурсе радикального феминизма сексуальность и власть стали рассматриваться как ключевые и взаимопереплетающиеся понятия. Одновременно начался процесс концептуализации и проблематизации новых или широко не использовавшихся прежде научных категорий: «гендер», «гендерное неравенство», «гендерная система», «сексизм», «маскулинность», «феминность» и др.

Феминизм и демократическая концепция гражданства. В связи с тем значением, которое феминистская теория придает развитию демократических процессов, одним из важных направлений дискуссий стала взаимосвязь между феминизмом и демократической концепцией гражданства. Либеральные феминистки, требуя предоставления широкого спектра политических и гражданских прав для женщин, не бросали вызов доминирующей либеральной модели гражданства и политики, так же как рамкам политического и политической территории. Хотя женщины в либеральных демократиях сейчас являются гражданками, их гражданство было завоевано в рамках структур патриархальной власти, в которых женские качества и свойства по-прежнему являются малоценными9. В связи с этим Кэрол Пейтман в своем «Социальном контракте» (1988) ставит вопросы: кто такой «гражданин»? что делает этот гражданин на арене, где он действует, коль скоро она сконструирована по мужскому типу?10


Переосмысление и деконструкция понятий политического и политической территории создало основания для попыток построения такой модели гражданства и гражданской активности, которая бы инкорпорировала феминистские политики приватного, основанные на таких специфических для семьи добродетелях, как любовь, интимность и озабоченность судьбой «конкретного другого»11. В частности, стоящие на матерналистской позиции Джин Элштейн12 и Сара Раддик13 вслед за Кэрол Гиллиган, противопоставившей мужской и либеральной «этике справедливости» феминистскую «этику заботы», утверждают, что именно в женском опыте материнства следует искать новую модель гражданской активности. Хотя подобная матерналистская позиция нашла противников среди самих феминисток, которые рассматривают гражданство в качестве сугубо патриархальной категории, тем не менее, очевидно, что необходима переоценка положений традиционной политической концепции по поводу того, что значит «быть гражданином» и действовать в качестве члена демократического политического сообщества.

Публичное и приватное пространство. Для феминистских исследователей радикального направления актуальным является расширительное толкование определения политики и традиционных концепций политического. В этом контексте центральной стала деконструкция подхода к определению понятий политической территории и политики. Поскольку в патриархатном обществе отчетливо разделенные между собой публичная и вторичная по отношению к ней приватная сферы являлись основными территориями бытия мужчин и женщин, в феминистской теории на первый план вышла проблема взаимодействия между ними, что потребовало четко определить понятие территории политических действий: является ли ею только публичная сфера или не только она, но и сфера приватного. В политологии сформировалась тенденция (не оспоренная либерально-феминистским направлением) определять политику как целенаправленную деятельность, ограниченную рамками особой публичной сферы, в которой и происходит принятие решений. Это традиционное определение политики и было поставлено под сомнение. Радикальные феминисты, развернувшие в 1970-е гг. дискуссию, подвергли основательной критике общепринятую трактовку политики как деятельности, не охватывающей область частного. Одна из основоположников радикального феминизма Кейт Миллет в своей уже классической работе Сексуальная политика предложила перенести акцент в определении политики на взаимоотношения, основанные на власти, «посредством которой одна группа людей контролируется другой»14. Этот контроль распространяется и на сферу приватного. Миллет развивает тезис о том, что отношения между полами являются не просто политическими, но сексуально-политическими в том смысле, что власть мужчин над женщинами основана на различии полов. Монополизация мужчинами ключевых позиций в политико-властных структурах является только одним, хотя и наиболее очевидным, проявлением этой власти. Но именно разделение человеческого бытия на сферы общественной и частной жизни, с одной стороны, закрепляет мужское доминирование в обществе, с другой стороны, существует из-за асимметричных отношений власти и подчинения, утвердившихся между полами, и в результате нужно, чтобы скрыть эти самые властные взаимозависимости.


Таким образом, понятие политика радикальные феминисты стали трактовать предельно широко — как всякие действия в сфере современной социальной и культурной жизни, направленные на трансформацию традиционного общества. Поэтому любой женский поступок, направленный на подрыв дискурса патриархатной культуры, воспринимается как политический, поскольку всегда ставит под сомнение основы и принципы функционирования существующих патриархатных институтов и практик, символизирует собой акт преодоления стереотипов традиционной культуры. Радикальные феминисты и их сторонники, требуя приоткрыть завесу над частной жизнью граждан, с 1970-х гг. обращали внимание общества на размах насилия в семьях, которое в течение десятилетий являлось закрытой темой. Тогда же в качестве политической позиции начали рассматривать отношение к проблеме личной репродуктивной свободы и свободы в выборе сексуальной ориентации. Борьба за свободный репродуктивный выбор и за права сексуальных меньшинств стала важным направлением политической активности.

В этом истоки основной политической формулы радикальных феминистов и, по-существу, второй волны феминизма — «личное является политическим». Поместив в этот центральный лозунг утверждение о прямой связи между политикой и повседневной жизнью, между индивидуальными нуждами, заботами и социальными переменами, радикальные феминисты существенно расширили саму политическую повестку: проблемы, прежде рассматривавшиеся исключительно в качестве «приватных» женских, — аборт, репродуктивные права, забота о детях, домашняя работа, насилие и сексуальное преследование — стали соревноваться между собой за приоритетное место в национальном политическом дискурсе современных демократий. Хотя вопрос о границах персонального и открытого для общества в частной жизни граждан не имеет однозначного ответа, признание того, что личное/персональное является политическим, упраздняет искусственное разделение жизненного пространства на публичное и приватное, бросая в то же время вызов идеологическому ограничению политики, сводящего ее к узкому миру выборов, избирательных кампаний, кандидатов и их лоббистов.


Концептуализация понятий «различие» и «сексуальное различие». В то же время стала выявляться ограниченность и самой феминистской теории и феминистской практики, произраставших из персонального опыта объединенных в свои организации белых женщин среднего класса, которые не могли аккумулировать и репрезентировать опыт других, в том числе небелых, женщин. С этой точки зрения, оказалось, что феминистское движение также определяло содержание политики недостаточно широко. Это проистекало из чрезмерно схематичного подхода к определению категории «женщина», идентифицируемой в обобщенном понятии «мы». Такая «идентичность» как отправная точка не могла удержаться в качестве основы для феминистского политического движения, поскольку любая попытка определить универсальное содержание категории «женщины», идентифицируемое в понятии «мы», несостоятельна ввиду ее неоднородности. Другими словами, политическим фактом становится то, что обнаруживается не только общность женского жизненного опыта, но и его несхожесть у представительниц разных социальных, религиозных, этнических, возрастных групп, и, как следствие, на политической сцене женщины воспроизводят и транслируют эти различия — в том числе во взглядах на политические приоритеты. Именно поэтому в начале 1980-х гг. феминистское «мы» подверглось критике со стороны черных феминисток за игнорирование совершенно особого опыта потомков чернокожих рабынь, ощущавших себя «другими» не только по отношению к мужчинам (более к белым, нежели к черным), но, в очень значительной степени, по отношению к белым женщинам из среднего класса. Инициированная ими дискуссия привела к фракционализации понятия «мы» и к проблематизации категории «различия» в политической теории и практике.

В дальнейшем теоретические и политические дискуссии 1990-х гг. на фоне дезинтеграционных процессов, роста националистических движений в мире еще более концептуализировали и проблематизировали понятия «различия» в общем и «гендерные различия», в частности. Например, в тексте интервью Джутит Батлер с Рози Брайдотти утверждается: «…акцентуализация на обобщенной европейской личности, которая сопутствует проекту "унификации" старого континента, неизбежно приводит к "различию", которое становится даже более чем принципиальным и взрывоопасным понятием. Следствием парадокса одновременной глобализации и фрагментации, который соответствует социально-экономической структуре наших постиндустриальных времен, является регрессия к национализму и расизму, который идет рука об руку с проектом европейского федерализма, свидетелями чего мы все являемся в сегодняшней Европе»15. Исчезновение «восточного блока», распад СССР и Югославии, появление чеченского вопроса несет в себе такие феномены, как «различия» в общем, так и «гендерные различия», в частности, ставшие политически окрашенными. И хотя корни концепции «различия» могут быть обнаружены также и в иерархических, исключающих способах тоталитарного мышления, не принимая во внимание феномен различия не как исключения, а как равноправного множества в целом, становится невозможным анализировать и исследовать происходящие сегодня дезинтеграционные процессы.

Women’s Studies и Женская история
Заявившие о себе в 1970-е гг. междисциплинарные академические women’s studies являются родово связанными с феминистской теорией и движением. Они стали развиваться как субдисциплина внутри феминистской мысли в области социологии, истории, антропологии, психологии, языкознания, литературоведения. В круг основных задач для представителей women’s studies выдвинулись следующие: продемонстрировать социальную сконструированность различий между мужчинами и женщинами, выявлять и распространять информацию о женщинах, проводить изучение неравноправного специфического положения и угнетения женщин мужчинами, обсуждать и «разоблачать» патриархат. Таким образом, в рамках women’s studies произошло открытие и теоретическое осмысление феномена неравенства по половому/гендерному признаку, в связи с чем ответственное за него патриархатное общество было подвергнуто всесторонней критике.

Начиная с этого времени, на Западе историки также стали изучать истоки и проявления неравенства, в основании которого лежит пол. На первом этапе категория гендера еще не вошла в историческое исследование, однако уже в 1980-е гг. множество «частных» тем, раскрывавших место и роль женщин в обществе, стали не просто статусными, но и приобрели совершенно иное звучание. Это отражали и Международные конгрессы исторических наук. Они зафиксировали изменение исследовательского интереса ученых в сторону более тщательного изучения повседневной жизни людей в разные исторические эпохи, которое без включения женщин уже невозможно. Стремясь связать «женскую историю» с историей общества и объяснить наличие конфликтующих интересов и альтернативного жизненного опыта женщин разных социальных категорий, традиционный социально-классовый анализ общества исследователи дополнили фактором различия полов, а статус исторического лица стали рассматривать как специфическую комбинацию индивидуальных, половых, семейно-групповых и классовых характеристик.


Рост числа исследователей женской истории привел к оформлению соответствующих организационных структур. В 1989 г. на XVII Международном конгрессе исторических наук была создана «Международная федерация исследователей в области женской истории»16, объединившая ученых нескольких десятков стран. Она в том же году провела свою первую конференцию в Белладжио (Италия). Тем самым манифестировалось признание «женской темы». Результаты первых встреч исследователей-феминологов и их дискуссий опубликованы в коллективной работе «Создавая историю женщин. Международные перспективы», изданной под редакцией Карен Оффен, Рут Пирсон и Джейн Рендалл в 1991 г.17 Сама же женская история достаточно быстро насыщалась разнообразными исследованиями18. Среди обобщающих работ необходимо отметить вышедший в 1988 г. двухтомный труд «История их самих. Женщины в Европе от доисторических времен до настоящего времени»19, а также пятитомное исследование — «История женщин на Западе», осуществленное под руководством патриарха французской социальной истории Жоржа Дюби и лидера феминистского направления во французской историографии Мишель Перро20. В настоящее время ведется работа по подготовке русского издания этого фундаментального труда.

Активно развиваясь, «история женщин» включила в сферу своих интересов почти все вопросы, имеющие отношение к их жизни в разные эпохи, и дала импульс к созданию нового направления в историографии — «гендерной истории». В этом ее неоценимое значение. Но обнаружилась и методологическая слабость нового направления. Она состояла в том, что «история женщин» не была интегрирована во всеобщую историю и была обречена в лучшем случае на параллельное с ней существование. В похожем методологическом тупике оказались и другие «периферийные» исследовательские области, например, men's studiesисследования мужчин») и gay/lesbian studiesгей/лесбийские исследования»). Политическая и культурная периферийность целых групп населения и доминантное положение других было продемонстрировано с помощью научного инструментария. Но каковы механизмы вытеснения одних и выдвижения в привилегированное положение других? Помочь ответить на эти вопросы уже не могла марксова теория классов и классовой стратификации, объяснявшая разделение общества в связи с отношением индивида к собственности. Ее было явно недостаточно. Преодоление тупика оказалось возможным на пути теоретического осмысления гендера с помощью целого ряда модернистских социологических теорий социального конструирования. Благодаря им концептуализация понятия гендера превратит его в важнейшую категорию научного анализа в политических, социальных и гуманитарных науках.

Гендер как категория научного исследования
Начиная с 1980-х гг. гендер становится одной из центральных категорий изучения в социальных и гуманитарных науках. Он стал использоваться для проведения т.н. горизонтальной социо-половой стратификации общества в отличии от вертикальной — классовой, сословной и подобных им. Несмотря на широкое использование, эта категория и сегодня остается весьма дискуссионной. Само понятие гендера оформилось терминологически в процессе развития теории феминизма, женских, а затем и собственно гендерных исследований. Соответственно, категория гендера остается развивающейся и проблемной21.

При всей множественности и дискуссионности описаний и определений гендера смысл заключается прежде всего в идее его социального конструирования. В ее основе лежит ряд социологических теорий: теория структурного функционализма Т.Парсонса, теория социализации Т.Парсонса и Р.Бейлса, теория П.Бергера и Т.Лукмана и их социально-конструктивистский подход22, этнометодология Г.Гарфинкеля23 и драматургический интеракционизм И.Гофмана24. С целью выяснения, как создается, конструируется и контролируется гендер в рамках социального порядка, исследователи различают три основных понятия: биологический пол (sex), приписывание пола (категоризация по полу) и гендер. Гендер «определяется как работа общества по приписыванию пола, которая производит и воспроизводит отношения неравенства и дискриминации. “Женщины” (и “мужчины”) более не рассматриваются как недифференцированные категории, напротив, категория различия становится основной в определении мужественности и женственности. Различия задаются также через контексты возраста, расы и сексуальной ориентации»25. Понимание гендера в рамках теории социального конструктивизма может выглядеть следующим образом: «Гендер — это система межличностного взаимодействия, посредством которого создается, утверждается, подтверждается и воспроизводится представление о мужском и женском как базовых категориях социального порядка»26.



<< предыдущая страница   следующая страница >>