sotrud.ru 1 2 ... 37 38

УДК 882-94 ББК 84-4(2Рос) К21Издательство и автор благодарятДмитрия Зеленова за помощь в издании книгиКараченцов Н.К21 Авось!!! / Николай Караченцов. - М.: Вагриус, 2006. - 432 с; ил.ISBN 5-9697-0228-5Известный актер Николай Петрович Караченцов рассказывает в своей книге об учителях, друзьях и коллегах, о людях, с которыми сводит его жизнь, о семье. Но главная тема размышлений актера - это творчество.Людмила Поргина, жена Н.Караченцова, пишет в заключительной главе книги о том, как врачи и близкие сражались за Николая Петровича после того, как он попал в автомобильную катастрофу. "Мы выстояли!" - пишет она.УДК 882-94 ББК 84-4(2Рос)Охраняется Законом РФ об авторском правеISBN 5-9697-0228-5© Н.Караченцов, 2006 © Оформление. ЗАО "Вагриус", 2006{5}Не принято журналисту, помогавшему автору привести в порядок рукопись, писать к ней вступление. Но здесь особый случай, как мне кажется, в объяснениях не нуждающийся. Тогда почему возникли эти строчки?Написать свою книгу воспоминаний Николай Петрович Караченцов задумал давно, но при той невероятной загруженности - он то ли сам ее на себя взвалил, то ли она его преследовала - подобное представлялось неосуществимой мечтой. Коля на бегу, между дел, наговаривал на диктофон короткие рассказы - и прерывался на долгие месяцы. Отсюда, кстати, и возник жанр книги - "записки на манжетах". Наконец летом 2002 года автор вместе с другом-журналистом решил отдохнуть в маленьком испанском городке на побережье и там закончить начатую работу. Действительно, дело сдвинулось с места, тем не менее читать рукопись Караченцов начал лишь в конце 2004-го, но точку поставить не успел...Вполне вероятно, что даже не специалисты, просто внимательные читатели обнаружат дальше в тексте различные неточности, а может, даже и ошибки. Простите, пожалуйста, автора, он пропустил их по уважительной причине.28 февраля у народного артиста страны Николая Караченцова началась новая жизнь. И последнюю главу в этой книге, с рассказом, что происходило с автором после этой даты, написала его жена Людмила Поргина. И вместе с ней мы все: друзья, знакомые, поклонники Коли, Николай Петровича, Колясика, Петровича, не сомневаемся, что наступит день, и он сам продолжит свою книгу. А разве может быть иначе!Виталий Мелик-Карамов{7} От автораТо, что вы сейчас начали читать, ни при каких условиях нельзя назвать книгой. И, конечно, это не автобиография. Надеюсь, в свои шестьдесят я еще не дорос до подобного жанра. Без сомнения, мои записи - никак не учебник актерского мастерства. Я все еще абсолютный или почти абсолютный практик. И, наконец, на этих страницах вы не найдете "путеводителя по профессии", раскрывающего "секреты успеха".Так что же в конечном итоге получилось у меня с помощью моего давнего друга журналиста Виталия Мелик-Карамова? Прежде подобный жанр назывался "записки на манжетах". То есть на бегу, на ходу, а именно так и происходила работа над книгой. Достаточно сказать, что свои "записки" я надиктовывал не месяц, не два, даже не полгода. Три года.Вмешивались другие дела, но прежде всего моя профессия. Ради нее я, наверное, и появился на свет. Ради нее живу, на нее и уповаю и никогда не представлял себя в другом деле.А теперь мне хотелось бы объясниться, и вот по какой причине. Ежедневно я встречаюсь с десятками людей. За год число моих знакомых вырастает на {8} несколько сотен. Бессмысленно даже пытаться упомянуть хотя бы часть из них.Но среди огромного людского моря есть "мои острова". Есть те, с кем я не разлучаюсь много лет, кому благодарен, кому обязан. И если я кого-то не вспомнил на этих страницах, прошу меня простить, жанр "на манжетах" не позволяет перечислить все важнейшие встречи, даты и события. Вы, кто дороги мне, по-прежнему в моем сердце.Домашние шутливо называют меня "народным достоянием". Не самое обидное для актера прозвище. Профессия актера - публичная. Мы рождены, чтобы нас любил зритель. Мы обязаны ему нравиться. В то же время наша профессия зависима, причем от тысяч самых разных людей и событий. Кого-то из нас любят только близкие, кого-то - узкий круг театралов, кто-то "герой" в своем городе, а кто-то действительно становится народным достоянием (без кавычек). Труд, талант при этом - безусловно, необходимые составляющие, но главное - Удача! Далеко не сразу, но мне она улыбнулась. Оттого ее улыбкой я очень дорожу.Но, как всякий русский человек, я рассчитывал прежде всего на "авось!".Как видите, помогло!Ваш Николай Караченцов Москва, 2004 год{9} Мы, шуты, - одна артельВ пьесе Григория Горина "Шут Балакирев" Шут - это некая дань актерству, лицедейской смелости, мы все вместе, ведь мы - шуты. Есть в пьесе великая реплика, я надеюсь, она будет услышана, когда один из персонажей выкрикивает: "Мы, шуты, - одна артель". То есть это еще и братство, клан. Сегодня я могу, наверное, войти в любой кабинет. Везде меня встретят с улыбкой, с кофе, с чаем, а то и предложат стопку и распростертые объятия. Возможно, сановный человек даже выскочит из-за стола ко мне навстречу. Но я далеко не уверен, что, после того, как за мной закроется дверь, у него не изменится лицо, во всяком случае он обо мне сразу забудет. Все равно для большинства людей мы - живое развлечение. Все равно многие скажут: актер - несерьезная профессия, его задача нас веселить, а уж делом-то занимаемся мы. Помню, какой вышел спор - чуть не до драки, когда я лежал с травмой в отделении замечательного доктора Балакирева - теперь, по-моему, этот физкультурный диспансер называется Научный центр спортивной медицины. На койке рядом - директор крупного завода. "За что этой... дали вторую звезду Героя {10} Соцтруда?" Это он о Галине Сергеевне Улановой. "За что? Она там ножкой бум-бум. Она бы ко мне на завод пришла и посмотрела на руки настоящих Героев Соцтруда!"Такое отношение к моей профессии сидит в большей части обывателей. Я не могу подобного не осознавать. Поэтому фраза: "Мы, шуты, - одна артель" для меня очень важна."Тиль" - вероятно, главный спектакль в моей жизни, это шутовская комедия. И я играл в ней шута. Когда Гриша Горин умер, кто-то сказал, что ежели на занавесе Художественного театра вышита чайка, то на занавесе "Ленкома" (если бы он к тому же еще и существовал) полагалось бы повесить красный колпак Тиля.{11} Авось - вся надежда нашаАвось нар. (а-во-се, а вот, сейчас; см. во) иногда с придачею частиц: ко, то, же, ну, вот, либо; может быть, станется, сбудется, с выражением желания или надежды (латинское fore ut). Авось Бог поможет. Авось-вся надежда наша. Авось, небось, да третий как-нибудь. Авось - хоть брось. Наше авось не с дуба сорвалось, рассудительное. На авось мужик и хлеб сеет. На авось и кобыла в дровни лягает. Авось и рыбака толкает под бока. На авось казак на конь садится, на авось его и конь бьет. Русак на авось и взрос. Ждем, пождем, авось и мы свое найдем.Авось не унывает, здесь авось обращено в сущ. От авося добра не жди. Авось плут, обманет. Авось в лес уйдет. Авось до добра не доведет. Авосю не вовсе верь. Авосю верь не вовсе. Авось да живет, не к добру доведет. Авось, что заяц: в тенетах вязнет. Авось задатку не дает. Авось велико слово. Авось не бог, а полбога есть. Авось живы будем -авось помрем. Авось - дурак, с головою выдаст. Держись за авось, поколе не сорвалось. Авося жданки съели.Авоська м. - будущий желанный случай, счастье, удача; отвага; //кто делает все на авось. Ему авоська дал или обещал. С авоськи ни письма, ни записи. Вывезет и авоська, да (ин) не знать куда. Авоська уйдет, a {12} Небоську одного покинет. Авоська веревку вьет, небоська петлю накидывает. Авоська небоське набитый брат. Держался авоська за небоську, да оба упали. Авось с небосем водились, да оба в яму ввалились. Тянули, тянули авоська с небоськой, да животы надорвали. Авосевы города не горожены, авоськины детки нерожены. Авосьный случай, пришедший на авось. Авоськать, авосьничать, пускаться на авось, на удачу, на безрассудную отвагу, беззаботно надеяться. Кто авосьничает, тот и постничает, иногда голодает. Поавосъкаем: авось, до чего-нибудь доавоськаемся. // Авоськать, воськать, обычно приговаривать почасту авось. Авосьник м. -ница ж. - кто авоськает, авосьничает. С авосьником попадешь впросак. Авосьники бедокуры*.*Цит. по: Владимир Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. - М., Русский язык, 1978, т. I.{13} "Шут Балакирев"В момент очередного спора Горин сказал: - Марк, у нас такие отношения, что я тебе все разрешаю. Раз ты считаешь, что надо так, - пиши, как надо.И некоторые репризы и реплики в пьесе придуманы не только автором Гориным, но и Марком Анатольевичем. То, что слышат зрители, это не совсем то, что напечатано в сборнике, где есть пьеса Григория Горина "Шут Балакирев". Вероятно, после такого разговора Захаров посчитал, что Горин ему и после своей смерти позволяет править пьесу. А кому еще? Причем на Захарова, как я считаю, еще и сильно действовало: надо создать памятник Горину, не только замечательному писателю, но и ближайшему другу. Он не имел права на ошибку. Театр не имел права на плохой спектакль. "Шут Балакирев" - последняя пьеса человека, который писал ее для своего театра и который во многом нынешний "Ленком" и создал. Гришу и хоронили из "Ленкома", а не из Дома литераторов или Дома кино. Я уже не говорю о том, что Горин для Захарова был больше, чем даже очень близкий друг. Я и не знаю, кто {14} сегодня у Марка остался, кто мог бы сказать ему правду в глаза, не боясь, что это как-то отразится на собственной судьбе. На самом деле трудно жить, когда кругом все тебе поют: что ты ни гнешь, все гениально. Как надо себя осаживать, как надо делить себя на шестнадцать, на двадцать восемь, не знаю, на сколько, чтобы правильно вырулить, чтобы быть объективным. Мы же вообще так устроены, что всегда себя завышаем. А в подушку ночью - так просто все гении. И когда еще по любому поводу: "О-ой, ну это просто улет!" И тут уже начинаешь дергаться. Тем более, что большинство этих людей - профессионалы, искренне любящие наш театр, любящие Марка Захарова, относящиеся с почтением к его творчеству. Плюс что ни рецензия - песня. А как в этом существовать? Марка Анатольевича спасают две нерасторжимые вещи: чувство юмора и самоирония.Почему так долго репетировался "Шут"? Именно в силу несовершенства пьесы. Утыкались лбом в стенку. Вероятно, Захаров решил в какой-то момент не гнать, не спешить, не зарекаться, чтобы через три месяца обязательно двадцать восьмого пьесу сдать! В напряженном режиме мы жили только последние месяца два-три, когда уже знали, что у нас, хошь не хошь, но пятнадцатого будет премьера, Захаров даже тринадцатого хотел ее сделать. В результате она все- таки сдвинулась на два дня, но и тринадцатого, по-моему, проходила сдача, назовем ее генеральной репетицией.Я уже сталкивался на "'Юноне' и 'Авось'" с такой же сложной сценографией, что была сделана на "Шуте". Впрочем, трудно определить, где круче. И первая, и вторая - травмоопасны. На "Юноне" не раз случались травмы, артисты ломали руки-ноги, падая со станков-горок в дырки между ними и боками {15} сцены. С одной стороны, да, артисту должно быть удобно, но с другой - Олег Шейнис, художник-постановщик, настолько талантлив, что ему можно простить наши кульбиты.Мне трудно со стороны оценить, насколько выразительно действует "вздыбливание" России, но про оформление Олегом "Города миллионеров" я могу сказать - это произведение высокого искусства. Кто не видел, теперь уже не увидит. Армен Борисович Джигарханян почти не приезжает из США, а это его спектакль. Останется ли этот спектакль в репертуаре театра, а он только-только в нем появился (я написал эти строки в начале 2003 года, а в 2004 году я заменил в в этом спектакле А.Б.Д.), не знаю. Правда, "Гамлета" Олег придумал для Глеба Панфилова так, что в нем артисты особо не наблюдались, лишь иногда проглядывались из-за колонн. Я волнуюсь, что, может, и в "Шуте Балакиреве" есть какие-то места в зрительном зале, откуда не все видно на сцене?***Я пришел в "Ленком" до Захарова. Возглавлял тогда театр Владимир Багратович Монахов. Режиссер, может быть, не самый великий в нашей стране, но человек очень приятный. Я ему благодарен уже за то, что он давал мне много играть. Молодые артисты, только-только окончившие институт, естественно, "зажатые", им необходимо каждый вечер выходить на сцену. Играть, играть, играть любые роли, неважно - маленькие или большие. Монахов меня назначал на главные роли, а это совсем немаловажно - ощутить на своих плечах такой вес. Ведь я тащу на себе весь спектакль, кручусь вьюном, а в нем занято сто человек. Но я понимаю, именно я его тащу. И тут никуда мне не деться, я вышел - и поехали. У меня сейчас что ни спектакль - все такие (и эта ответственность во мне сидит уже много лет).{16} Именно Монахов взял меня в театр. Года три мы с ним поработали, потом год-полтора в театре вообще не было главного режиссера. Все ждали: кого нам назначат? Хорошо, если пришлют Захарова, говорили мы, но его никто не утвердит, потому что у него только-только вышел в "Сатире" скандальный спектакль "Доходное место", и Марк Анатольевич считался слишком "левым" режиссером. Помню, в театр приходил Михаил Александрович Ульянов, шептались, что, наверное, именно он будет художественным руководителем. И он действительно смотрел какие-то спектакли, труппу. Но согласится ли...Появился Павел Хомский - тогда успешный режиссер в Театре юного зрителя. Были у него там яркие спектакли. В итоге он получил Театр Моссовета, и все как-то подзатихло: и он, и этот театр. А тогда... Театр юного зрителя в начале семидесятых - один из самых посещаемых, репутация в столице прекрасная. Спектакль "Мой брат играет на кларнете" по пьесе Алешина был очень популярен в Москве. Я всегда за них болел. И до сих пор по привычке болею, потому что супруга Хомского - старшая сестра Женьки Киндинова, моего однокурсника, моего друга. Киндинову, как и мне, предложили после окончания института пойти в "Ленком". Эфрос, когда его "ушли" из этого театра, имел право забрать с собой десять актеров. Он увел десятку ведущих: Ольгу Яковлеву, Александра Ширвиндта, Михаила Державина, Гафта, Тоню Дмитриеву, Проню Захарову, Льва Круглого, Леонида Дурова, Леню Каневского... Я тогда думал: "Как они могли уйти, предать театр?"Выяснилось, что все наоборот, каждый артист "Ленкома" мечтал, чтобы Эфрос его взял с собой, поскольку Эфрос в отечественном театре - фигура великая, что было ясно еще при его жизни, а не после его смерти, что у нас происходит крайне редко.{17} Но тогда получилось, что он оголил театр. Театральные начальники стали просматривать дипломные выпуски посильнее, чтобы взять в "Ленком" сразу курс целиком. Монахов в свое время учился вместе с нашим худруком Виктором Карловичем Манюковым. Они не только были однокашниками, но и оставались большими приятелями. Наиболее заметный, сильный курс оказался в Москве у Виктора Карловича. И Монахов Манюкову предложил:- Давай с твоего курса и возьмем десять человек. Поэтому отбирал нас не столько Монахов,сколько сам Манюков, который, как предполагали, и будет в "Ленкоме" ставить спектакль. Даже начал что-то репетировать. Или они вместе начинали? Не помню. Факт тот, что, кого брать, решал Манюков, чтоб, значит, сразу к себе в постановку. Но в школе-студии есть закон: в первую очередь лучших для себя "бронирует" МХАТ. Самых интересных выпускников, кто, по мнению корифеев Художественного театра, может продолжить мхатовскую школу. А остальных - дальше в другие театры. И случилось, наверное, единственное в истории школы-студии событие: распределение в первую очередь пошло в "Ленком". Естественно, по прямому указанию Министерства культуры. Мы еще учились в студии на последнем курсе, а нас всех уже вызвали в министерство и сказали, есть такое предложение, как вы на это смотрите? Все выглядело очень официально, а мы вроде еще такие сопляки. Женька Киндинов тогда сказал:- Ребята, я с вами всей душой, но я не могу, потому что сестра с мужем меня не поймут.Они жили в одной квартире, и Паша Хомский уже фантазировал, как Женька будет репетировать в его Театре юного зрителя в спектакле "Звезда" или еще что-то. "Я не могу обидеть своих, поймите, ребята". Но тогда-то и сработал мхатовский принцип.


следующая страница >>