sotrud.ru   1 ... 34 35 36 37 38

{412} говорю: "Ну если такими методами, Эльза Кох по сравнению с вами просто девочка".Говорят, что у умершего человека душа улетает, а тело остается. И душа, пока нет распределения от Господа Бога, где-то рядышком с телом летает, но ей уже показывают: как там. Монахи молились, чтобы душа недалеко улетала, чтобы можно было ее вернуть. К Коле она вернулась. Когда он открыл глаза, вдруг ставшие голубыми, я в такую буйность впала, в таком оказалась восторге, это же было неописуемое для меня счастье. Хотя в первое мгновение меня объял ужас и какое-то отстранение от всего мира. Когда маму хоронила, у меня все время Коля был в голове. Как он! Как он! Будто я все время держусь с ним на одной какой-то невидимой нити и все время с ним разговариваю, все время. Возникла какая-то вдруг четкость, даже жесткость в моем поведении. Мне говорят: "Давай мы тебя под ручку поведем". Я отвечаю: "Не надо меня ни "за", ни "под", я сама поведу машину, сама посчитаю деньги, не делайте из меня идиотку и больную". А я и не могла не быть жесткой, потому что у меня следом за похоронами мамы стояло следующее тяжелое дело - вытаскивание Коли. Так я все время держала его на прямой связи.Мы сейчас с ним разговариваем, и я ему говорю: "Вот ты вернулся. Что же ты там видел?" Он мне отвечает: "Там нет нашей жизни, но мне там было так хорошо. Потом ты меня так звала, что задержаться было невозможно. Ты просто орала все время". А я, действительно, где бы ни была, все время твердила: "Я здесь, я жду тебя, я жду". Хотя, когда я молилась Господу Богу, я говорила: "Как ты решишь, Господи, так и будет".И вот он "всплывает" и открывает голубые глаза. Я думаю, кто ему вставил линзы? Я понимаю, что в реанимации ни один идиот, даже из любви к искусству, {413} не сделает ему голубые глаза. Коля не Дэвид Боуи, у которого один глаз - коричневый, другой - голубой. Но они были голубые, невероятно, но голубые. Потом я поняла, в чем дело. У него радужная оболочка голубая, коричневый цвет ушел, остался только голубой. Каряя точечка маленькая в зрачке и огромный голубой глаз. Красоты невероятной. Но потихоньку глаза стали возвращаться к обычному карему цвету. Дети, они с какими глазами рождаются? Они рождаются со светлыми глазами: фиолетовыми, синими, а потом через какое-то время определяется их настоящий цвет. И Коленька родился заново с голубыми глазами.Сейчас Коля говорит: "Как бы нам умереть с тобой вместе?" Я ему отвечаю: "Сейчас нам бы выжить вместе, а вот как умереть, потом будем решать". Он мне: "Мы будем жить долго-долго". Я: "Конечно, Коля. Мы будем долго-долго жить". Он: "Но только ты без меня никуда". Я ему: "Ну куда же я без тебя, но и ты без меня никуда". Так мы с ним и беседуем о нашей долгой жизни.Пережить все, что с ним случилось, и выжить после такого - это дорогого стоит. Анализируя Колино поведение, я теперь понимаю, как в его измерении длится наша жизнь. Для некоторых шестьдесят лет тянутся долго-долго, а для кого-то вся жизнь, может быть, как одно мгновение. Так вот, у Коли с 28 февраля до 1 августа была длиннющая цепь дней. И мне кажется, что я прожила за эти шесть месяцев лет десять - по насыщенности, по эмоциональности, по преодолению, по радости и в то же время муке. И пусть кому-то на экране не понравилось его лицо, я не отдам его никому. Какой бы он ни был, он все равно мой. Еще ближе, еще дороже, поскольку беззащитен. Из супермена он стал для меня ребенком. Легко и приятно, когда у тебя мужик {414} супермен, он все может, позвонит там, нажмет тут, сразу же все принесут, устроят, отправят. А тут совершенно чистая душа, не отчаявшаяся, а, наоборот, борющаяся. Когда я спрашиваю: "Коля, а как дальше будет? Как, Коля, если ты не будешь сниматься или работать в театре?.." - "Мы будем с тобой путешествовать". - "А где мы с тобой возьмем деньги?" - "Ну чего-нибудь придумаем". Я говорю: "А тебе не будет со мной скучно?" - "Мне с тобой никогда не скучно". Я говорю: "Что же ты раньше со мной не путешествовал?" - "Так дурак был". Мы же когда поехали года три назад вместе в Испанию, это впервые за десять лет. Как по приговору. "Ладно, ладно, поедем отдыхать, заодно будем с Виталием книгу писать. Поиграем в теннис". Я говорю: "Коль, возьми меня в Аргентину, в Уругвай, ну возьми меня. Возьми меня в Австралию". - "Что ты там будешь делать? Я еду работать. Зачем тебе мотаться? А вот на отдых мы поедем вместе". Я: "Когда?" А сейчас он все время говорит: "Девонька, сядь так, чтобы я тебя видел". Я говорю: "Ну ты же спишь". - "Мне нужно, чтобы я открыл глаза и тебя видел". - "Смотри в окно". - "А на что мне смотреть в окно?" Я говорю: "В каком смысле на что? Я смотрю обычно на небо, когда засыпаю". - "Я тогда буду на деревья смотреть". Он должен все время думать, должен фантазировать, чтобы был в нынешней жизни какой-то интерес. Дверь открывает: "Ты где?" Я говорю: "Да здесь я, здесь я". А каково мне ночью приходится - он же плохо спит и не просто поворачивается, а с одной стороны перекладывается на другую: "Где ты?" Я говорю: "Да здесь я". Сейчас с него снята прежняя маска закрытости: маска супермена, которую он надел, казалось бы, навсегда. Я ему как-то сказала, когда он сопротивлялся лечению у Шкловского: "Коленька, ну что же ты все время хулиганишь?" Он отвечает:{415} "Но ты же знаешь, какой я нежным и ранимый", А он действительно всегда был нежный и ранимый, но умел и успевал скрываться под маской. И сейчас не успевает. Когда я говорю: "Коля, к тебе пришли люди", - он чаще всего отвечает: "Я не хочу никого видеть". - "Почему?" - "Потому что я себе не соответствую". - "Что значит не соответствуешь? Не можешь надеть свою маску супермена? Да и не надевай, ты сейчас гораздо интереснее". - "Ты так думаешь?"Я ему рассказываю: "Люди тебя так любят". - "Правда?" - "Конечно, вот тебе очередное письмо прислали". Я читаю ему письмо. "Да это какая-то глупость, неужели меня так любят?" - "Конечно, тебя любят безумно". - "Смешные какие". У него сейчас нет никакой депрессии. У него нет ощущения, что он потерял свою славу, не сыграл каких-то ролей. Получилось так: он жил, как жил, а попал в катастрофу, и тоже живет, как может жить. Депрессия возникла бы сразу, если бы он осознал, что не сможет никогда быть прежним Караченцовым. Он спрашивает: "У нас есть деньги?" Я говорю: "Вообще есть, но немного". Он говорит: "Ну а немного - это сколько?" Я ему: "Живем же - сам видишь, как". Коля мне: "Ага, ну ничего, я скоро буду зарабатывать. Сначала буду сниматься, а потом, может, и в театре буду играть". - "А если нет?" - "Тогда что-нибудь придумаем, девонька, не пропадем". Когда я слышу: "Депрессия, депрессия", - я знаю, что у него не депрессия, у него раздражение от собственной слабости. Раздражение, что ему надо заниматься восстановлением речи. Это сиюминутное, это уйдет. Он не хочет такого напряжения. Вдруг скажет логопеду: "Не буду я сегодня заниматься..., красавица". Ручку поцелует, и все, до свидания...Вот так теперь наша жизнь происходит. Мне иногда даже кажется, что если бы не случилось с {416} Колей такого несчастья, то я была бы обделенная. В нашей семье уж слишком все хорошо складывалось, слишком все легко.В августе мы поехали в Прибалтику, в Юрмалу, в реабилитационный центр. Санаторий на берегу моря. Коля полностью вышел из-под контроля больницы: ему только мерили давление, он занимался физкультурой и с логопедом. Но в основном мы гуляли, обедали в ресторанах, бродили вечерами по Юрмале. Коля пил пиво, иногда выпивал шампанское, ездил с нами на хутор на охоту, ловил рыбу. Он вышел из состояния пациента. И это дало сразу результат. Конечно, мы очень рисковали. Я Крылову даже сказала: "Я очень боюсь. Мы теряем контроль врачей, которые его знают". Но к нашему приезду там готовились, и прежде всего, главный врач Центра Михаил Григорьевич Малкиель. Да, мы рисковали, но зато Коля там сразу прибавил в весе, расцвел. И когда мы в сентябре привезли его к Крылову, тот сказал, что пришла пора - уже пошел шестой месяц после катастрофы - и надо делать черепную операцию. И ключицу, конечно, надо было оперировать, она очень его беспокоила. Там же выросло десять сантиметров кости, а расти она стала совершенно неорганизованно. И боль все время, сильная боль. Ключицу полагалось формировать заново. Операция достаточно сложная. Для ключицы привезли специальную пластину и вызывали из ЦТУ профессора для консультации. Подобные операции проводятся редко очень, и они стоят врачам больших нервов. Но нельзя было не делать эту операцию, иначе он не чувствовал бы себя спокойно. Также требовалось закрыть ему мозг, чтобы восстанавливалось свое собственное мозговое давление. А так меня трясло все время: не дай Бог, он ударится головой. Это же смерть - открыт мозг, идет все время пульсация, и любой удар для него был бы концом. Но сейчас {417} он красавец. Череп такой идеальной формы. Я ему говорю: "Теперь тебе можно позировать для скульптора".Пластина для ключицы привезена из Америки, а штифты - из Швеции. Для черепа предлагали пластину из титана, но выбрали специальный костный цемент. Мы все варианты посмотрели с сыночкой. Андрюша ведь у нас педант и зануда. Нам показали все, что есть в этом мире, мы решили, что лучшее - именно это. По крепости, по заживаемости. Нам рассказали все о будущей операции. Мы немного успокоились. Эта операция, объясняли нам врачи, для него не будет тяжелой. Тяжелой будет операция на ключице, тяжелой и опасной: здесь и сосуды, и аорта, и пучок нервных окончаний. Я подписала бумагу, что предупреждена, есть какой-то процент на неудачу, если операция пройдет не так, как надо, может обездвижиться рука. Я говорю: "Вы меня не пугайте, я все равно пойду молиться. Вы начинайте свое дело". И вдруг Коля: "А мне страшно. Это же мое тело". Я говорю: "Коля, твое тело все равно принадлежит Господу Богу, и душа твоя принадлежит Господу Богу. Господь щедр". И когда его увозили и на первую операцию, и на вторую, я уходила молиться.Я вижу, что врачи нервничают больше, чем я. И тогда меня начинает трясти. Мы ему побрили голову, ночью брили, в двенадцать, а в шесть утра ему уже успокоительный укол сделали. И около восьми утра увезли на операцию. Он уезжает, я накрываю его полотенцем. Коля совершенно спокоен, он внутренне себя подготовил. Все остальные, кто рядом, не в очень хорошем состоянии. Я следом иду в лифт, дохожу до операционной, крещу его там, а дальше меня начинает колотить. И я иду в монастырь, но больше успокоиться уже не могу. Я стою, молюсь. А внутри идет отсчет часов. Мне врачи сказали, {418} не раньше такого-то часа. Я возвращаюсь, и Колю сразу привозят. Точно в ту же минуту мне его привозят под нашим пуховым одеялом, забинтованную мою головочку...Мы должны были это сделать, должны были рискнуть, хотя, конечно, все перенервничали, особенно Коля, накануне операции. Он очень хорошо понимал, что начнется операция, а рядом с руками хирурга - открытый мозг. Но почему же операция на руке страшнее? Четыре часа наркоза на руку, плюс два на голову. Но этого вполне достаточно, чтобы его вновь привести в состояние плавуна, он же очень еще слаб. Нормальный человек после того, как ему вырежут аппендицит, месяц приходит в себя от наркоза. А после такого, что пережил Коля!.. Зато теперь он себе очень нравится...Когда ему сделали операцию на голову, он сразу не мог себя видеть, произошел отек лица, глаза закрылись. Он кричал мне ночью: "Сними с меня очки!" Я говорила: "Вообще-то на тебе не очки, это собственные глазки. Я тебе давно говорила, что надо сделать пластическую операцию, вырезать вот эти грыжи". А он сидел, дергал веки, буквально отрывал их от глаз. Потом я ему показала: "Коля, здесь вот надо поднимать". Но потом отек спал.Наконец его привезли после операции на руку, он сидит на кровати, у него торчит дренаж, капает кровь, а он, естественно, тянет сигарету. Я в обалдевшем состоянии: "Что, операция не состоялась?" Я-то думала, сейчас полтела в гипсе, весь он в повязках. А он: "Все хорошо. Хочу творог". Мне говорят: "Ни в коем случае его не кормите". Он: "Я сказал, я есть хочу". И прооперированной рукой - кердык. Я спрашиваю: "Так, товарищи медики. Что мне с ним делать?" Мне говорят, сейчас мы ему вкатим обезболивающее, снотворное... Его наркоз, {419} наоборот, привел в состояние не сонливости, а активности. Доктор ему говорит: "На эту руку не облокачиваться, этой рукой ничего не открывать". Мой муж: "Не понял, а для чего тогда операцию-то делали?"После второй операции я дежурила, не спала всю ночь на своей второй раскладушке - первую я сломала. Я всю ночь вскакивала, и однажды раскладушка у меня прорвалась, я упала. В тот самый раз, когда у него еще были закрыты глаза, он пошел в туалет, и я слышу, что он падает, слышу этот жуткий стук тела. В тот же момент я резко вскакиваю, полотно прорывается, я проваливаюсь ногами кверху. Наконец я вылезла из-под раскладушки и рванула в ванную, и вижу: он лежит около унитаза, глаза закрыты: "Где я?" Я пытаюсь его поднять. Открываю ему глаз, другой рукой тяну его. Это и смешно, и ужасно. Я кричу: "Голова?", а он мне: "Я не головой, я жопой ударился".Когда уже прооперировали руку, я, как только слышала скрип его кровати, сразу вскакивала и за ним: "Коля, Коля, Коля..." Только, чтобы он рукой ничего не задел, потому что хрупкость еще огромная. Врачи говорят, что надо месяца два подержать руку, не облокачиваясь на нее, чтобы прижились все эти штифты. Теперь мы ее разрабатываем. Уже маленький вес он может носить, он что-то уже может ею делать. Он же после реанимации постоянно прижимал руку к телу, потому что она все время болела. Ведь я его учила даже брать салфетку, а он никак не мог ее удержать. А сейчас: "Дай сигарету!" Я говорю: "Нет". А он в ответ еще такое завернет. А ведь когда он достался мне, то кричал "обожаемая, любимая", даже когда был агрессивный со всеми медбратьями, медсестрами. Я для него была, наверное, отдушина. А сейчас я рядом одна, нет медбратьев, не на ком сорваться. И он таким командирским голосом: "Сигарету!" И кулак показывает.{420} Андрей заходит, говорит: "Папа, как некрасиво! Народный артист, лауреат Государственной премии, секс-символ, кумир стольких миллионов зрителей - и с кулаком". Коля: "Это я так, пошутил... Сигарету дай!" Хитер и врун. Повадился залезать мне в сумку. Я говорю: "Как это ты к женщине залезаешь в сумку? Может, у меня там какие-нибудь любовные записки?" - "От кого? Не смей даже шутить так! Смотри у меня!"Я считаю, что Коля уникален во всем. Занимался бы он математикой, писал бы полотна, сочинял бы музыку, все у него получалось бы замечательно. Но я и не предполагала, что, когда родится Андрюша, Коля станет таким великолепным отцом. После родов я тяжело заболела. Температура сорок. И на полтора месяца он остановил съемки фильма "Пока безумствует мечта" - сидел дома с ребенком. Он первый, кто пеленал Андрея, кормил его из бутылочки. Володя Васильев нам прислал, тогда же ничего не было в нашей стране, искусственные смеси - датские, голландские, даже какие-то американские потом привозил. Коля их разводил, кормил Андрея. Аня Сидоркина, царство ей небесное, жила рядом с нами, тогда еще на улице 26-ти Бакинских комиссаров, и показывала ему на кукле, как надо пеленать ребенка, как ему сосочку давать, как градусник в попочку втыкать. А я еле-еле просыпалась, у меня бред, температура не спадает, и вижу сквозь пелену, как Коля Андрюшку кормит, пеленает, купает. И первое слово, которое сказал сыночек, было "папа".Притом, что Коля всегда был безумно занят, учитывая его невероятную работоспособность, плюс желание сделать все, что только можно, все успеть в этой жизни, он, конечно, уникальнейший отец. Если только он слышал, что "сыну надо", он готов был горы свернуть. Он мог его водить в бассейн, {421} на теннисные корты, делать с ним уроки, ходить в школу и совершенно этого никогда не стеснялся. Три года назад у Андрюши случился приступ аппендицита. В этот вечер у Коли был концерт в Кремлевском Дворце съездов, а по окончании концерта - банкет. Я пришла со спектакля, и вижу, дверь странно приоткрыта. Вхожу - свет везде горит. Вижу, лежит Андрюша на нашей кровати, зеленого цвета. Я подхожу: "Андрюша, что с тобой?" Поднимаю одеяло, а он лежит в пальто и в ботинках. То есть ему так стало плохо, что он как упал, так встать уже не мог. Только набрал телефон жены, а Ирочка вызвала неотложку. Сразу за мной подъехала "скорая помощь", они его тут же положили на носилки и увезли. А я на своей машине рванула за ними. Звоню Коле: "У нас беда!" Он говорит: "Что?" (А у них уже банкет вовсю.) - "Андрей в больнице". - "Я выезжаю!" Он приехал, надел халат и стоял всю операцию рядом с хирургом. А я вернулась домой, налила себе джина, плеснула туда минералки. Меня всю била дрожь: я почему-то боялась этой, в общем-то, обычной операции. Коля мне звонит: "Все нормально. Сын пришел в себя". Неприятно видеть, когда человек выходит из наркоза - судороги ужасные. Коля говорит: "Я его положил на койку, а он открыл глаза и первое, что сказал: "Папа, я не подвел тебя?""Для Коли есть понятие "семья" и нет ничего дороже - ни слава, ни успех. Я иногда спрашивала: "А ты мог бы бросить из-за нас театр? Из-за нас с тобой, из-за меня?" Он отвечал: "Конечно". - "А если я уйду из театра?" - "Я тоже уйду с тобой".Двадцать четвертого февраля мы праздновали день рождения Андрюши. Мама уже очень плохо себя чувствовала, сын пошел в ресторан с женой и с друзьями. Потом вечером 27 февраля Андрей,


<< предыдущая страница   следующая страница >>