sotrud.ru 1 2 ... 15 16

Санкт-Петербургский государственный университет

Факультет философии и политологии

Центр изучения культуры

Центр «СОФИК»



ПАРАДИГМА




философско–культурологический альманах






ВЫПУСК 10





Издательский дом

С.-Петербургского государственного университета

2008
УДК

К 61


Печатается по постановлению


Редакционно-издательского совета

факультета философии и политологии

Санкт-Петербургского государственного университета

Редакционная коллегия: д–р филос. наук Н.В. Голик; д–р филос. наук П.М. Колычев; д–р филос. наук Н.Х. Орлова (зам. отв. редактора); д–р филос. наук В.Н. Сагатовский; д–р филос. наук Е.Г. Соколов; д–р филос. наук Е.Д. Сурова; д–р филос. наук Ю.Н. Солонин; д–р филос. наук М.С. Уваров (отв. редактор).

Парадигма: Философско-культурологический альманах.

К61 Выходит 4 раза в год / Отв. редактор д–р филос. наук М.С. Уваров. Зам. отв. редактора д–р филос. наук Н.Х. Орлова.

СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2008. Вып. 10.   204 с.

ISSN 1818-734X

ISBN 5-288-03843-0

В выпуске (предыдущий вышел в 2008 г.) представлены материалы по философии и теории культуры, затрагивающие актуальные проблемы современного гуманитарного знания. Рассматривается соотношение власти и насилия в культуре, перспективы развития культурологии, социокультурные аспекты проблемы самоубийства. В специальном разделе публикуются первые научные опыты молодых петербургских исследователей.

Для научных работников высшей школы, аспирантов, студентов.
ISBN 5-288-03843-0

ISSN 1818-734X © Издательство СПбГУ


© Авторский коллектив, 2008
Содержание
Философия и теория культуры

М.С. Уваров. Традиции отечественного и мирового

петербурговедения в творчестве М.С. Кагана……………………………….5
Б.В. Марков. Власть и насилие в культуре…………………………………..13
А.А. Почекунин. Символизация действительности:

от символа к знаку……..………………………………………………………...23
Культура и религия

Никон (Лысенко), Архимандрит. Проблема массовой, элитарной

и народной религиозности в современном российском обществе…….33
В.Ю. Бирюков. Современные тенденции в

государственно-церковных отношениях

применительно к нетрадиционным

религиозным организациям……………………………………………………39
Н.Х. Орлова. «Темница» пола в ранних учениях

христианской церкви о богопознании……………………………………….46
Лики культуры

В.В. Варава. Современная российская танатология

(опыт типологического описания)….…………………………………………61
Т.В. Мордовцева. Лики Танатоса в русском художественном слове......80
Г.В. Варакина. Мистериальное искусство Скрябина:

thánatos или éschatos?.................................................................................87
С.С. Аванесов. И жертвы, и палачи (абсурд и самоубийство).…………..94

Р.Л. Красильников. Семантика самоубийства

в «Рассказе о Сергее Петровиче» Л.Н. Андреева………………………….109



М.Н. Цветаева. «Вечная смерть» в русском искусстве………….………115
Перспективы культурологии

Новые традиции: «Средневенковье» (Материалы круглого стола)……131

Е.Э. Сурова. Ритуальная повседневность и идентичность…………….131
С.А. Рассадина. «Небытие есть…», или Радость прощания.

Эмоциональный подтекст поминальных практик…………………………..141

В. Ю. Трофимов. На пути к исследованию «новых традиций»

(Венки вдоль дорог)…………………………………………………………….149
М. Тараканова. «Правильные люди» в пространстве

традиционности………………………………………………………………..164

О.А. Довгополова. «Башмачный сад» в Сан-Франциско

и феномен «новых традиций»………………………………………………….165
Опыты

А.П Монтлевич. Человеческое присутствие в фактичности

«здесь и сейчас» и в культурном архиве……………………………………168
О.Н. Черных. Культура реальной виртуальности…………………………176
И.В. Горина. Об исповедальной прозе В.В. Розанова……………………184
Е.В. Дементьева. Эволюция художественной формы

(на примере концепции сериальной формы П. Булеза)………………...191
Сведения об авторах……………………………………………………..199

Философия и теория культуры
М.С. Уваров

Традиции отечественного и мирового

петербурговедения в творчестве М.С. Кагана
Петербурговедческие исследования в последние годы приобрели новые импульсы. Выходят книги, в которых Петербург продолжает оставаться центром философско-культурологического внимания. Вместе с тем петербургская публицистика не только дополняет этот теоретический ряд, но и вносит новые черты в понимание классического в своей строгости и вечно юного феномена Петербурга.1

В этой связи особый интерес представляют «петербургские штудии» одного из самых известных современных исследователей   Моисея Самойловича Кагана (1921 2006).

Несомненно, что основным свойством петербурговедческой концепции М.С. Кагана является полная обращенность в общие теоретические установки ее создателя.2 Если определить основную доминанту этой концепции, то смысл ее раскроется в антитезе «Души» и «Логоса», причем концепция М.С. Кагана явно склоняется к логосному рассмотрению текста Петербурга. Моисей Самойлович всю свою творческую жизнь отстаивал приоритет теоретико-системного подхода к объекту культурологического анализа, что в полной мере сказалось и на его интерпретации истории культуры «Града Петрова». Кроме того, даже в теме Петербурга исследователь ищет фундаментальные онтологические основания, делая ее главной темой русской культуры. Для М.С. Кагана несомненным всегда оставался факт позитивной реализации европейского проекта Просвещения на русской почве, символом которой, собственно, и является феномен Санкт-Петербурга.


С этой точкой зрения проще всего согласиться. Но для меня как исследователя особое значение имеет та трансформация, которая так или иначе прослеживалась во взглядах Кагана за последние 10 15 лет   в годы создания фундаментальных работ о Петербурге.

Дело в том, что кажущаяся неизменность концепции на самом деле не была таковой. Несомненна эволюция, проявившаяся в нескольких главных направлениях. Я не случайно говорю об эволюции, трансформации взглядов философа, поскольку в какой-то мере был свидетелем этого процесса, а кроме того, однажды оказался одним из объектов критики со стороны М.С. Кагана.

Пожалуй, можно было начать именно с этого последнего пункта.

Высказываясь в отношении изданного группой молодых философов альманаха «Метафизика Петербурга»3 на страницах первого издания книги «Град Петров в истории русской культуры», М.С. Каган строго порицал некоторых из его авторов, как можно было понять, за полное непонимание «души Петербурга» (впрочем, с удивительно точной анциферовской отсылкой к этой самой «душе» М.С. Каган тоже не был вполне согласен). Справедливости ради надо отметить, что буквально через несколько страниц он отдает должное создателям того же самого издания, написанного, если следовать М.С. Кагану, «во имя воссоздания, казалось бы, безвозвратно утраченного самосознания города». И хотя М.С. Каган не отрицал «глубокого осмысления феномена Петербурга», предпринятого в этом сборнике, много говорил на страницах своей собственной книги о диалогичности и амбивалентности, парадоксальности и трагизме судьбы Города и даже о Петербурге как «убийце» Пушкина, неприятие позиции исследователей, имевших другой взгляд на вещи, в конечном итоге дало о себе знать.4

Традиции амбивалентного анализа судьбы Петербурга имеет давнюю историю. Более того, большинство анализов, посвященных истории и культуре великого города, следуют именно этой традиции   будь то классические тексты А.С. Пушкина и Ф.М. Достоевского или же современные «ернические» повествования В. Шефнера, А. Володина и М. Веллера. Эти традиции заложены историей культуры Петербурга, воспроизводившей иногда трагические страницы бытия государства Российского. Между тем в книгах М.С. Кагана почти всегда отсутствуют содержательные ссылки на «трагический Петербург», изображенный в приоритетных работах В.Н. Топорова, Ю.М. Лотмана, Б.А. Успенского, С. Волкова   классиков такого подхода в отечественном петербурговедении. Налицо последовательная позиция отстранения, позитивная направленность на развитие собственной концепции.


Справедливости ради отметим, что такие ссылки появляются в учебнике М.С. Кагана «История культуры Петербурга»,5 написанной по мотивам первого издания «Града Петрова», что, на мой взгляд, стало первым шагом в относительной эволюции взглядов мыслителя.

Честно скажу, я несколько раз пытался обсудить эту непростую тему с Моисеем Самойловичем, но каждый раз мэтр мягко прерывал дискуссию, показывая, что спор вряд ли возможен. Впрочем, и я понимал, что разговор с критиком, который воспринимал в тот момент мою любовь к Петербургу весьма своеобразно, попытку собственного чтения текста Города   за воспламененное воображение, требовал особого настроя. Или же он не был нужен совсем.

В этой связи я с особым трепетом открывал второе издание книги Кагана6, пытаясь найти на ее страницах хотя бы какие-то отзвуки несостоявшейся дискуссии. Ведь сам Моисей Самойлович особо подчеркивал в своей книге (и в первом, и во втором ее изданиях), что «важной приметой интеллигентности, порожденной всей историей этого уникального города, была толерантность, терпимость к чужому мнению, как бы ни отличалось оно от твоего собственного, а значит   готовность к диалогу».7

И я нашел ответы на некоторые свои вопросы.

Для начала сравним две цитаты. Первая из них   одна из ключевых идей Н.П. Анциферова. «Не следует задаваться совершенно непосильной задачей,   пишет автор,   дать определение духа Петербурга. Нужно поставить себе более скромное задание: постараться наметить основные пути, на которых можно обрести «чувство» Петербурга», вступить в проникновенное общение с гением его местности.8

По мнению М.С. Кагана (это тоже одна из ключевых идей его петербурговедческой концепции), «если для европейской живописи Нового времени, в которой родился самостоятельный жанр городского пейзажа, город представлял интерес прежде всего как пластическое воплощение определенного образа жизни, то для писателей город оказался прежде всего местом жизни и деятельности населивших его людей, а его архитектурный облик они рассматривали в прямой связи с его деятельным наполнением. Такой взгляд на отношения искусства и культуры, в частности, культуры города объясняет, почему во всем последующем анализе истории Петербурга будет столь большое внимание уделяться воплощающему его «душу» его художественно-образному самосознанию,   не случайно в посвященных этому городу исследованиях так часто характеристика его жизни и культуры могла сводиться к анализу рождавшегося в нем искусства, прежде всего художественной литературы….9


Уже здесь становится понятным главное. М.С. Каган подходит к диалектике петербургской культуры и истории как культуролог, отстраняясь (сознательно или нет) от философско-метафизического взгляда, но оставаясь на позициях онтологии культуры. Большинство же его предшественников первоочередное внимание уделяли метафизико-архитектоническому аспекту. Последний включает в себя «мистический» опыт постижения Петербурга, который ведет свои истоки от восприятия фигуры Петра Великого (царя-преобразователя-святого-дьявола) и от пушкинского «Медного всадника» с его антитетическим единением символа бессмертной красоты-как-решетки («твоих оград узор чугунный…») и фатума, ведущего к безумию и смерти («тяжелозвонкое скаканье по потрясенной мостовой»).

Традиционно считается, что Санкт-Петербург символизирует уникальный европейский аспект России, занимая особое место среди величайших столиц мира. Само имя города свидетельствует об интернациональном характере Санкт-Петербурга. Оно состоит из трех значимых частей, сочетая корни разных языков. Первая часть происходит от латинского корня «святой», затем следует имя апостола Петра (Peter), что по-гречески одновременно означает и «судьбу», и «камень», а в завершение названия (burg)   голландская (и одновременно немецкая) составляющая.

Отсюда   три возможных смысловых перевода имени города на русский язык. Во-первых   «город священной судьбы». Во-вторых   «судьба, храни град Петров». И в-третьих   «священный камень истории». Таким образом, имя города в метапоэтической форме выражает как обращенность к своему святому покровителю, так и упование на создателя   императора Петра Первого. Вместе с тем историческая линия судьбы Санкт-Петербурга тесно переплетается с судьбой Древней Греции и Рима, Германии и Голландии.

Такое рассмотрение Петербурга стало сегодня привычным. И за этой привычностью пропадает иногда метафизическая основа проблемы, которая реализуется отнюдь не только во внешней красоте интерпретации символов города, но и в тех внутренних координатах, которые приводят русскую культуру к осознанию реальности Петербурга Н.В. Гоголя, А.С. Пушкина, Ф.М. Достоевского, А.А. Ахматовой, О.Э. Мандельштама…


Со времен Гете и Шеллинга выражение «архитектура   застывшая музыка» стало общепринятым. Шеллинг называет архитектуру застывшей музыкой в своей «Философии искусства», опубликованной впервые в 1859 г. Сравнение архитектуры с застывшей музыкой встречалось у многих современников Шеллинга; но Гете считал, что это выражение («Архитектура   онемевшая музыка») принадлежит ему и является парафразой на изречение греческого поэта Симонида Кеосского (556 469 гг. до н.э.): «Живопись   немая музыка, а поэзия   говорящая живопись».

Гегель в «Лекциях по эстетике» говорил, что застывшей музыкой назвал архитектуру Фридрих Шлегель.10 Об архитектонике и поэтике культурного текста   вслед за исследованиями М.М. Бахтина и С.С. Аверинцева   стали говорить представители самых разных гуманитарных специальностей. Разговор же о Петербурге как об особом метафизическом, синтетическом, архитектоническом пространстве культуры сегодня становится необходимой частью анализа многообразных проявлений отечественного самосознания, и это связано с возрождением, казалось бы, утерянной со времен Н.П. Анциферова и Г.П. Федотова культурфилософской традицией.11

Тем не менее Петербург всегда задавал и задает особые параметры своей уникальности: последняя не требует ни суеты, ни безразличного взгляда академической учености. Топология и хронология петербургской культуры взыскуют взгляда метафизического, они требует такой степени отстраненности от реального, «живого» материала, которая вряд ли возможна при анализе метафизики любой другой мировой столицы. Исключения, конечно, есть. Но, как мы знаем, великие города мировой истории12   все как один   запечатлеваются в ликах Северной столицы.

Последняя тема, правда, не была центральной в культурологическом подходе М.С. Кагана. Отмечая вклад западных исследователей в современное петербурговедение, он скорее имел в виду либо следование близкой ему культуролого-эстетической точке зрения, либо критику «метафизических» подходов.13


Архитектонические координаты Петербурга существуют как бы в двух плоскостях. С одной стороны, это обычный горизонтальный срез, в котором запечатлена повседневная жизнь и где шествует хронотоп реальной истории. С другой стороны, это измерение вертикальное, пространство полета, заключенное меж «двух Градов»   небесным и земным. Это измерение, конечно, не обязательно должно быть строго вертикальным в пространственном смысле (впрочем, именно так эту «невертикальность» понимал уже бл. Августин). В случае Петербурга ирреальность «Града Божьего» и фантастичность «града земного» уживаются в непредсказуемом и почти непередаваемом словами духовном диалоге. А еще   в особом способе существования артефактов. Петербург предстает как полифоническая система зеркал   иногда прямых, но бесконечно отражающихся друг в друге, иногда   кривых. Здесь возникает особое метафизическое ощущение Города, вряд ли описываемое классическими пространственно-временными координатами.

Если сравнить ощущения, возникающие при восприятии двух российских столиц, то сравнение это, если оставаться за рамками рассмотрения вечной диалогической темы «Москва   Петербург» в ее классических вариантах,14 повседневный опыт подсказывают совершенно разные регистры восприятия.

Вспомним, как писал о Москве Г. Шпаликов:
Я шагаю по Москве,

Как шагают по доске.

Что такое   сквер направо

И налево тоже сквер.
Здесь когда-то Пушкин жил,

Пушкин с Вяземским дружил,

Горевал, лежал в постели,

Говорил, что он простыл...
Или:

А я иду, шагаю по Москве,

И я пройти еще смогу

Соленый Тихий океан,

И тундру, и тайгу.

Две строчки из двух стихотворений   и рождается кинематографический шедевр Г. Данелия, Г. Шпаликова и петербургского композитора А. Петрова, фильм «Я шагаю по Москве»   фильм надежд и почти чудесных превращений. И такая «неустойчивая устойчивость», ясная открытость Москвы не раз становилась предметом художественного анализа. «Москва слезам не верит», но она принимает своих новых жителей и делает их москвичами.


Драма Петербурга заключается в невозможности подобной открытости и легкости. В любви к нему проступает почти ненависть, например, как у Ф.И. Тютчева в его великом стихотворении.
Глядел я, стоя над Невой,

Как Исаака-великана

Во мгле морозного тумана

Светился купол золотой.
Всходили робко облака

На небо зимнее, ночное,

Белела в мертвенном покое

Оледенелая река.
Я вспомнил, грустно-молчалив,

Как в тех странах, где солнце греет,

Теперь на солнце пламенеет

Роскошный Генуи залив…
О Север, Север-чародей,

Иль я тобою околдован?

Иль в самом деле я прикован

К гранитной полосе твоей?
О, если б мимолетный дух,

Во мгле вечерней тихо вея,

Меня унес скорей, скорее

Туда, туда, на теплый Юг…
Диалог между столицами реализуется еще и в таких парадоксальных вариантах, как «московский» взгляд на Петербург и «питерский»   на Москву. Приведу только один пример. В творчестве замечательного московского кинорежиссера Эльдара Рязанова иногда встречается тема Ленинграда-Петербурга. Причем почти всегда как странное проявление «петербургского бесчувствия». Мармеладно-матрешечный псевдо-львиный Ленинград из «Невероятных приключений итальянцев в России» сменяется выдуманной географией зимнего путешествия главной героини из «Иронии судьбы…», когда она огибает город по замысловатой для коренного питерского взгляда окружности. Вместе с тем режиссер в своих фильмах проявляет удивительное «чувство Москвы»: это и строящийся храм «Христа-Спасителя» в фильме «Привет, дуралеи!», и большинство других московских эпизодов.

Но есть и другие примеры. Есть пронзительное и по-настоящему петербургское творчество Олега Каравайчука   мальчика-пианиста из фильма «Волга-Волга», ставшего удивительным композитором (вспомним музыку к кинофильму «Монолог» Ильи Авербаха и другие музыкальные шедевры Каравайчука). Есть сама тема петербургской музыки, которая по-настоящему дается далеко не всем.


Доминанту судьбы Петербурга во многом определяет поэтический строй ахматовского «Реквиема». От Посвящения и Вступления   через путь К смерти и Распятию и до Эпилога как «погребального дня», завершающегося пророчеством Памятника-Памяти, этот путь Петербург проходит каждой минутой своего существования. Время сжимается в мгновенье и становится вечностью. Судьба города   как мгновение на этой стреле времени. Композитор Владимир Дашкевич сочинил для ахматовских стихов удивительную музыку. Его «Реквием» по силе воздействия можно сравнить с «Ленинградской симфонией» Шостаковича, хотя жанр и «камерность» музыки Дашкевича не претендуют на объемность симфонического пространства.15

Поразительно точно траурная тема финала «Реквиема» использована композитором в другом месте   в музыке к фильму «Собачье сердце» по Михаилу Булгакову. В ней   пронзительное предчувствие, отголосок двух разновременных трагедий, составляющих единое целое. Историческая мистерия, выраженная в музыке, стирающей границы временности. Судьба как приход и уход   в вечной непредсказуемости жизни и смерти.

Конечно же, сами образы такого рода не новы для петербургской поэзии. Однако несомненно, что образный строй «Реквиема» подводит своеобразный итог этой теме в русской поэзии XX века.

Метапоэзия городской культуры неразрывно связана сегодня с петербургским кинематографом. Причем я имею в виду не модернистский пафос питерского кино 80 90 гг. (эта тема отдельная и вообще «другая»), но символы гораздо более традиционные, глубинные, трактующие смерть во всей замысловатости ее метафорических и метафизических доминант. С одной стороны, существуют аллюзии «Бумажных глаз Пришвина» режиссера В. Огородникова, обращенные к Петербургу непосредственно (не случайны здесь последние кадры, в которых Петербург предстает безжизненной ледяной пустыней   пустыней смерти). Эти аллюзии приводят нас к теме изначальной, в которой ландшафты города становятся его Текстом, смыслом, символом, исповедью.


Эстетика трагедии, прорывающаяся сквозь кинематографический язык А. Сокурова, с другой стороны, рождается как альтер-эго Петербурга, его «вторая смерть». Режиссер, исходя из посылки, что Петербург   город, где «нет ни жизни, ни смерти, нет ничего», предлагает нам прислушаться к клиническому диагнозу, астеническому синдрому «скорбного бесчувствия». И тема спасения («Русский ковчег») появляется не случайно   как надежда ускользнуть из круга смерти.16

Тема смерти   вот та ключевая проблема, тот водораздел, по которому проходит линия различия между метафизическим (архитектоническим) пониманием судьбы Петербурга и тем системно-культурологическим   уникальным в своем роде   подходом, который развивал М.С. Каган, описывавшим Петербург в первую очередь как город жизни. Я думаю, что оба взгляда имеют право на существование, тем более что к такой позиции в конце своего творческого пути склонялся и сам М.С. Каган.

Уже после кончины философа в свет вышла удивительная книга. Е.Г. Соколов проделал уникальную работу, проведя ряд откровенных диалогов с М.С. Каганом по самым важным аспектам его философско-культурологической концепции. Материал этих бесед и составил основу вышедшей книги диалогов между М.С. Каганом и Е.Г. Соколовым. Конечно же, в этих диалогах не могла не прозвучать тема Петербурга17, и именно это издание для меня стало открытием «нового Петербурга» М.С. Кагана. Конечно, это не радикальное изменение позиции. Это мудрый взгляд исследователя, поставившего своей задачей углубление своей точки зрения, расширение горизонта исследования истории культуры Петербурга. Как пишет сам М.С. Каган, именно эта позиция стала для него определяющей во втором издании «Града Петрова».18

Изучение петербурговедческой концепции М.С. Кагана еще только начинается. На мой взгляд, обращение к ней сегодня крайне необходимо, поскольку в диалоге с выдающимися современниками, возможно, рождается истина…


следующая страница >>