sotrud.ru 1 2 ... 10 11



Фридрих Ницше. Несвоевременные размышления: "О пользе и вреде истории для жизни"




Friedrich Nietzsche

"Vom Nutzen und Vorteil der Historie fur das Leben"


Это сочинение является вторым по счету в замысленной Ницше сразу по

выходе в свет "Рождения трагедии" серии культуркритических эссе,

объединенных общим названием "Несвоевременные размышления". Первоначальный

замысел Ницше охватывает двадцать тем или, точнее, двадцать вариаций на

единую культуркритическую тему. Со временем этот план то сокращался (до

тринадцати), то увеличивался (до двадцати четырех).

Из замысленного ряда удалось осуществить лишь четыре очерка: "Давид

Штраус, исповедник и писатель" (1873), "О пользе и вреде истории для жизни"

(1874), "Шопенгауэр как воспитатель" (1874), "Рихард Вагнер в Байрейте"

(1875-1876).

Произведение публикуется по изданию: Фридрих Ницше, сочинения в 2-х

томах, том 1, издательство "Мысль", Москва 1990.

Перевод - Я. Бермана.


ПРЕДИСЛОВИЕ



"Мне, во всяком случае, ненавистно все, что только поучает меня, не

расширяя и непосредственно не оживляя моей деятельности". Эти слова Гете,

это его задушевное ceterum censeo могло бы служить вступлением к нашему

рассуждению о положительной или отрицательной ценности истории. Ибо в этом

рассуждении мы намерены показать, почему поучение без оживления, почему

знание, сопряженное с ослаблением деятельности, почему история, как

драгоценный избыток знания и роскошь, нам должны быть, по выражению Гете,

серьезно ненавистны, - а именно потому, что мы нуждаемся еще в самом

необходимом, и потому, что все излишнее есть враг необходимого. Конечно, нам

нужна история, но мы нуждаемся в ней иначе, чем избалованный и праздный


любитель в саду знания, с каким бы высокомерным пренебрежением последний ни

смотрел на наши грубые и неизящные потребности и нужды. Это значит, что она

нужна нам для жизни и деятельности, а не для удобного уклонения от жизни и

деятельности или тем менее для оправдания себялюбивой жизни и трусливой и

дурной деятельности. Лишь поскольку история служит жизни, постольку мы сами

согласны ей служить; а между тем существует такой способ служения истории и

такая оценка ее, которые ведут к захирению и вырождению жизни: явление,

исследовать которое в связи с выдающимися симптомами нашего времени теперь

настолько же необходимо, насколько, может быть, это и тягостно.

Я стремился изобразить чувство, которое неоднократно меня мучило; моей

местью ему пусть будет то, что я его теперь предаю гласности. Может быть,

это изображение побудит кого-нибудь заявить мне, что и он тоже испытал это

чувство, но что мне оно известно не в его чистом, первоначальном виде и что

я выразил его далеко не с подобающей уверенностью и зрелостью понимания.

Таково, может быть, мнение некоторых; большинство же скажет мне, что это -

совершенно извращенное, неестественное, отвратительное и просто

непозволительное чувство или даже что я показал себя в нем недостойным того

могущественного тяготения нашего времени к истории, которое, как известно,

ясно обнаружилось за последние два поколения, в особенности среди немцев. Но

во всяком случае тем, что я беру на себя смелость дать точное описание

природы моего чувства, я скорее способствую охране господствующих приличий,

чем подрываю их, ибо я таким образом доставляю возможность многим

рассыпаться в комплиментах перед подобным направлением времени. Я же

приобретаю для себя еще нечто, что для меня гораздо дороже, чем общественное


благоприличие, именно, возможность получить публичное поучение и строгое

наставление насчет смысла нашего времени.

Несвоевременным я считаю также и это рассуждение, ибо я делаю в нем

попытку объяснить нечто, чем наше время не без основания гордится, именно,

его историческое образование, как зло, недуг и недостаток, свойственные

времени, ибо я думаю даже, что мы все страдаем изнурительной исторической

лихорадкой и должны были бы по крайней мере сознаться в том, что мы страдаем

ею. Если же Гете был прав, когда утверждал, что, культивируя наши

добродетели, мы культивируем также и наши пороки, и если, как это известно

всем, гипертрофированная добродетель - каковой представляется мне

историческое чувство нашего времени - может сделаться столь же гибельной для

народа, как и гипертрофированный порок, - то почему бы не дать мне

возможности сказать то, что я думаю? К моему оправданию, не умолчу также и о

том, что наблюдения, вызвавшие во мне упомянутые выше мучительные ощущения,

сделаны мною в значительной части над самим собою и только в целях сравнения

над другими и что я, оставаясь сыном своего времени, пришел к столь

несвоевременным выводам лишь в той мере, в какой я вместе с тем являюсь

питомцем прежних эпох, особенно греческой. Некоторое право на это дает мне,

как мне думается, также и моя специальность классического филолога: ибо я не

знаю, какой еще смысл могла бы иметь классическая филология в наше время,

как не тот, чтобы действовать несвоевременно, т. е. вразрез с нашим

временем, и благодаря этому влиять на него, - нужно надеяться, в интересах

грядущей эпохи.



следующая страница >>