sotrud.ru 1 2 3

Сакура.


Шквальный ветер валил с ног, хулиганом сдирая с деревьев последние листья, как будто задирал юбочки у молодых девиц. Громко звенел от своей выходки в обнажённых ветвях. Небо посмурнело затягиваясь свинцовыми облаками. Осень в этом году побила все рекорды своим теплом, но запах надвигающихся снегов я чувствовал всем своим существом.

Воздух становится удивительно чистым, как будто в преддверии снегопада ему стыдно осквернять эту чистоту первого снега, снега совести. Он, конечно, растает, так и не припорошив тёплую парную землю. Но вот это ощущение неземной чистоты меня тревожило и одновременно поднимало до эйфории моё настроение.

Я видел, раньше гуляя по лесу, как зайцы при первом выпавшем снеге носятся как сумасшедшие, делают сальто, кульбиты, скачут на одном месте как ненормальные, радуясь этой чистоте, так беспричинно радуюсь и я. И вот это ощущение надвигающегося предзимья, меня тревожило и волновало. Это небо говорило, - всё ребята, осень кончилась - и я безоговорочно этому верил.

Налетел новый шквал, обрушивая мелкую морось, плотно облепляя лицо тонкой кисеёй. Синички, которые только что дзинькали, вспорхнули, прячась от мозглого дождя. Ветер по штормовому взвыл, обрушивая проливной дождь. Всё попряталось. А я стоял, ощущая эти холодные струи дождя, и моё сердце ликовало.

Я человек дождя, так люблю шляться под осенним дождём промокая до нитки, на меня смотрят как на ненормального, а мне это по барабану. Я омывался, и это омовение было сродни отпущению грехов. Моя душа очищалась, приобретая радость бытия и вселенское сострадание ко всему живому. Может, я, и выглядел в глазах других ненормальным, но меня это только веселило.

Мой маленький дом, который я построил своими руками, был теплым и очень уютным, это давало мне то ощущение надежного тыла, которое так греет душу. Я любил прийти промокшим до нитки, озябшим, шмыгая носом, растапливал чугунную печь. И она нехотя, немного подымив, вдруг с гиканьем гудя и подвывая, нестерпимым жаром, от радости пунцовея на своих боках, обдавала таким радостным теплом, делая меня самым счастливым.


Господи, какое это удовольствие. Все это подумалось, пока я невдалеке от дома в лесу нарезал лапник и всё ещё стоящий пожухлый папоротник, для того чтоб укрыть свой сад. По шоссе, шелестя, проносились редкие машины. Услышал взвизг тормозов, на просеку съехала машина. Хлопнула дверца.

Я складывал в тележку свои заготовки. Резко прекратился дождь, но ветер только усилился, громко бурча в верхушках склоняемых от принуждения елей. И тут же на лес обрушился мощный заряд снежной метели. Мой нюх меня не подвёл. Первый снег, не долетая до земли, таял, и я ощущал такой прилив радости, подставляя своё лицо первому снегу. Огромные снежинки таяли на щеках и ресницах.

Боже мой, как мне хорошо!

Связав огромную охапку лапника, покатил тележку к шоссе.

Недалеко от шоссе, за глухим ельником стояла машина, новенькая «Нисан». Дверца водительского места была открыта, на обочине валялся длинный шарфик, выполненный в стиле батика, нежной расцветки в фиолетово-лиловых тонах, провисая на кусте черничника. Чуть дальше внизу на склоне валялась женская сумочка.

Снегопад усилился, облепляя деревья, кусты неожиданной графикой, вычерчивая хитросплетение ветвей и стволов. А моё сердце тревожно заныло, всем нутром чувствуя беду. Прошёл в глубь по небольшому склону леса.

Моё сердце судорожно забилось, я мгновенно взмок на низкой корявой ветви старой разлапистой невысокой, но толстой березы висела в петле ко мне спиной молодая женщина, судя по её коротенькой юбке. Её ноги ещё дергались.

Боже ты мой, нашла себе место.

Как очумелый подскочил к ней, хватая её за бедра приподнимая. Как же её снять. Я отпустил её, подпрыгнул, цепляясь за ветвь. Мне повезло, я ухватился за ветвь, пытаясь её согнуть. Раздался треск. Мы рухнули вниз, больно ударившись копчиком об пенек, с которого она хотела перейти в другой мир. Подскочил к телу девушки, переворачивая её, расслабляя петлю из верёвки буксировочного троса.


Она не дышала, начал делать массаж сердца, одновременно вдыхая в её губы свой воздух.

Нет, девочка, нет, ты должна жить, я, не переставая, массировал резким толчками её сердце, вдыхая в её рот. Прошла минута, вторая, третья. А снег тем временем ещё сильнее повалил сплошной стеной.

На её виске дернулась жилка, я вдохнул в неё воздух, она дернулась, кашляя, приходя в себя, застонала. Пот градом тёк по мне от напряжения и приложенных усилий.

Только сейчас рассмотрел.

Боже ты мой, невероятной красоты благородное лицо с бархатистой чистой кожей. Тёмные крутой дугой брови, опахала ресниц, очерченный лепной ротик, породистый тонкий носик, чёткий чуть вытянутый овал лица. Я опешил, смотря на такое редкое, красивое лицо.

Красота бывает разная; глупая, так себе, утончённая, аристократическая. Но передо мной лежала возвышенная красота, я ещё не видел её глаз, но наверняка они не будут пусты и надменны. Вряд ли надменная сейчас бы лежала здесь в лесу, в прочем и пустышка тоже.

На ней был дорогой изысканный костюм, короткие стильные полусапожки на небольшой платформе. Высокие каблучки, тонкие, почти невидимые переливающиеся колготки тёмно-пепельного цвета, юбочка задралась, белоснежные шёлковые узенькие трусики обтягивали её лобок.

Я стыдливо прикрыл её наготу, которая меня идиота взволновала. Нашёл время, чертыхаясь про себя.

Судя по всему, ей лет тридцать. По тому, как одета и неплохая новенькая машина, дорогие, большие редкой огранки топазовые серьги в золоте и такое же кольцо, она была более чем успешна. И, по всей видимости, этого благополучия добилась сама, иначе она вряд ли тут бы лежала. Ни к ней приехали, значит, она не содержанка. А принимает по привычке решения сама. Так занялся анализом, делать больше нечего.

Надо что-то делать.

Молодая женщина тяжело дышала, не приходя в себя. Машину я водить не умею, по простой причине, её у меня нет, и никогда и не было. И самое смешное, никогда о ней и не мечтал. Взвалил её на свое плечо, она висела на мне как куль, юбочка задралась до её красивых круглых ягодиц, рукой держа её за длинные ровные ножки, ощущая гладкость её колготок, полез, цепляясь за кусты черничника вверх. Снег валил и валил. Подошёл к её машине, открывая заднюю дверцу. Уложил на сидение, укрыл её фирменным кашемировым, нежно оливкового цвета удлинённым пальто.


Я приводил её в чувство, растирая виски. Она застонала, открывая глаза, и я умер.

Бесподобные чёрные как маслины глаза, светились таким умом глубиной и чувственностью. Огромные чуть ли не в пол лица. Какие они у неё красивые.

Они ничего не понимали, потихоньку осмысливаясь. Вновь прикрыла глаза, застонав, дрожащей рукой растирая свою шею в лиловом рубце от следа веревки. Не открывая глаз.

-Кто вы?

-Вас интересует моё имя, или откуда я взялся?

-Я заготавливал лапник для своего сада, наткнулся на вашу машину, почувствовал неладное и вовремя, в самый последний момент вытащил вас из петли.

-Вам так надоело жить, что свернули от нетерпения в первую просеку? Судя по глазам вы не дура и рефлексирующая неврастеничка.

-Так что же вас вынудило так опрометчиво поступить?

Она молчала.

-Не обижайтесь на меня, я рад, что спас вас. Вы так красивы, это было бы большей потерей для человечества, уйди вы из жизни.

Она приоткрыла глаза, внимательно смотря на меня. Я смутился.

-Ещё раз простите.

-Вы сможете ехать, я, к сожалению не умею.

-До моего домика всего километр, вы там отогреетесь, попьете чая, а там посмотрим.

-Я попробую, её язык заплетался.

Как сомнамбула, ничего не соображая, всё делала как-то механически. Я ей помог пересесть на переднее водительское место. С горем пополам завела машину.

-Вы не спешите, медленно, не делайте резких движений.

Одной рукой придерживал её руль, дергаясь, мы въехали на мой участок. Закрыл ворота. Красивая незнакомка отрубилась, лежала лицом на руле.

Открыл двери дома, расстелил диван, заправил чистым бельем. Взял её на руки, вытаскивая из машины, ощущая дурманящий запах её дорогих духов. Я нес её уже по заснеженной дорожке, снег стелился параллельно земле, ветер не утихал, а мне уже было не до того.


Уложил незнакомку на тахту, снимая с неё грязный промокший костюм, снял её полусапожки. Красивая ступня с ухоженными пальчиками, с педикюром тёмно-вишнёвого цвета. Я вынужден был снять с неё грязные испачканные в земле колготки. Меня волновало её ухоженноё, такое изумительное молодое тело. И было так за себя стыдно, за это чувство не подвластное мне.

Поднял её на руки, её шелковый белоснежный бюстгальтер смотрел прямо на меня оттопыренным соском, отвернул глаза, укладывая красивое тело на чистую простынь. Укутал её одеялом, её начало знобить. Сверху на одеяло положил тёплый пушистый из верблюжьей шерсти плед.

Растопил свою чугунную печь, она сразу отозвалась утробным бурчаньем.

Включил газ. В сотейник налил изабеллу, добавил туда очень хороший набор для глинтвейна, сахара и немного меда, не давая закипеть, помешивал готовую вот-вот закипеть приятно пахнущую жидкость. Налил в глиняную кружку, чтоб не обожгла свои губки. Услышал её стон. Она очнулась, осмысливая происходящее.

-Где я?

-Кто вы?

-Для человека, который сводил счеты с жизнью столь праздное любопытство поразительно.

-Зовут меня Арсен Давидович.

-Что ж, поставлю все точки над «и». Вы находитесь в моём загородном домике, куда я вас привёз из леса. Я вас вытащил из петли в которую вы полезли добровольно не оставив даже записки. Вытаскивал вас из петли уже бездыханную. Массаж сердца и моё вдыхание в ваш изумительный ротик на третьей минуте привели вас обратно, из того пути, по которому вы уже шли. Так что не сердитесь, что действовал столь наглым способом, не считаясь с вашим пожеланием, которое вы и не высказали.

-Знаете, не знаю, куда бы вы попали, хотя у висельников одна дорога в Ад. Но таких как вы, там много, а я впервые вижу столь совершенную красоту и мне хотелось подольше пообщаться с вами.

С трудом мы доехали до моего дома, к сожалению, я не умею водить машину. Вы потеряли сознание, и мне пришлось вас самому занести в дом. И простите великодушно, я вас раздел, так как ваш костюм испачкался и промок. Но я старался на вас не смотреть, ну разве только чуточку.

Вам надо прийти в себя, отлежаться. Наверное, надо позвонить вашим близким, или знакомым, чтоб не волновались за вас. Но это потом, а сейчас, попейте горячительного.

-Что это?

-Глинтвейн.

-Я не пью спиртное.

-Знаете, для человека, который так безрассудно решил избавиться от тяготы жить, вы, по-моему, немного разборчивы. Вы раньше, мне так кажется, тоже не вешались, так, что пейте и не перечьте.

Взял вторую подушку, подкладывая под её спину, укутывая её грудь. Она пригубила.

-Ой, горячо.

-Пейте горячим и маленьким глотками.

-Ах, черт побери, я забыл ваш шарфик и сумочку. Да ладно, мне всё равно надо будет идти за лапником, который я оставил на тележке.

Сел в плетёное кресло напротив неё, впервые спокойно рассматривая эту невероятную красавицу. Светло-пепельные, редкого оттенка волосы цвета платины, лоснились здоровым блеском, туго затянутые на затылке, в замысловатой причёске, которые не рассыпались после всего того, что с ней произошло. Видно было, что она готовилась к этой поездке. Ясно было и то, что она приехала сюда к кому-то и, что-то произошло.

В петлю полезла не из-за работы, поступок был импульсивный. Остается только одно, из-за любви.

Кто же этот дурак, который отказался от такой женщины.

Я видел перед собой статную, умную, я бы даже сказал бы, величавую красоту. Моё сердце тревожно билось.

-Впервые пью глинтвейн, он мне понравился.

Это было мне уже по душе, мужества ей не занимать, умница, боялся, что как все красотки будет рефлексирующей и истеричной. Бог миловал, всё же ум великая сила.


-Могу ли я вас оставить, надеясь на ваше благоразумие? Вы не бойтесь, я скоро, одна нога там другая здесь. Рядом ни кого нет, я живу на отшибе.

-Налить вам еще?

-Если можно?

Налил ей в кружку, остатки, себе в стакан. Всё же не каждый день вытаскиваю из петли висельников. Залпом выпил свою порцию. В её глазах стояла тоска и печаль. Нагнулся над ней, погладив её волосы.

-Ждите меня, вы мне очень интересны.

Шарфик я нашёл сразу, а сумочку пришлось поискать, снег всё припорошил и, не переставая, валил и валил. Вскоре, я её нашел.

Как сладко ныло мое сердце, так стало тепло в моем доме при её присутствии. Катил тележку, видя её бездонные глаза.

Я тихо вошёл в дом, она меня не слышала. Уйдя в себя, она лежала с закрытыми глазами, и плакала.

Пошумев в прихожей, крикнул.

-Я пришёл.

Подошёл к печке, закладывая новые дрова. Печка радостно загудела, набрасываясь огнём на дрова, как голодная собака на кости. Включил свет, за окном потемнело. Я сел рядом с ней в своё любимое кресло, протянув ноги к печке.

-Как вас звать прекрасная незнакомка?

-Наташа.

-А по батюшке?

-Сергеевна.

-Вот что Наталья Сергеевна, я не буду спрашивать, что вас толкнуло на столь отчаянный шаг. Как я понимаю из-за любви. Смотря в ваши глаза, понимаю, то, что вас толкнуло на этот шаг, было для вас таким шоком, что вы не смогли справиться со своими эмоциями. Не мне судить, да я и не пытаюсь.

-Знаю, как страшна боль предательства.

-Но подумайте вот о чём.

-Где-то лежит парализованный человек, ни разу не видевший неба, снега, ни разу не вдохнувший воздух осеннего леса, каково ему. Его никто не полюбит, у него никогда не будет детей, а он противостоит подлости судьбы, наперекор всему, развивает свой мозг, свой ум и творит, пишет потрясающие стихи, ни разу не выйдя за пределы своей комнаты.


Какое ему утешение поможет, нет тех правдивых слов, дающих, хотя бы призрачную надежду. А он живёт, не жалуется и не помышляет о смерти, ну разве так сгоряча, но не овеществлено как вы.

Натали повернула голову слушая, что я ей говорю, незаметно вытирая свои глаза.

-Как вы думаете, что его держит в этой страшной искорёженной судьбе. Он просто любит жить, радоваться, что он есть, существует, может думать, творить. И те, кто его знает, поражённые его несгибаемой воли, учатся от него как надо любить жизнь и любят его так, как другим и не снилось.

-Всё проходит, нет вечной боли, есть память о ней. Но острота памяти боли, со временем не исчезает, нет, она просто превращается в мазок палитры, под названием – Жизнь.

-Вам природа дала так много, необыкновенную красоту. Красоту не пустышки, часами любующейся перед зеркалом, млея от своей исключительности. Парадокс, но эти пустышки жизнестойки и жизнелюбивы.

-А вы Натали, далеко не пустышка, в ваших глазах светится ум, не знания, я не о них. А ум, а в моем понимании это сострадание, любовь, понимание, жертвенность и отсутствие эгоизма.

Жизнь не песчинка, которую можно отбросить.

-Это величайшая ценность. Она дана только тем, кто родился. Вот и берегите свою жизнь, радуйтесь ночи и утру, пенью жаворонка и надоедливому жужжанию мухи.

-Господи, да кто не ошибается, и кто осудит ваш поступок. Такую боль надо ощутить, чтоб понять и всё же, в мирной жизни, нет место самоубийству.

-Знайте Натали, мне ваша жизнь не безразлична, может это звучит глупо. Но вы мне дороги.

-Чего-то я разболтался, надо приготовить поесть и почистить ваш костюм. Включил торшер, убрав верхний свет, чтоб он её не нервировал.

Решил приготовить запечённого кролика под сметаной с грибами. Замариновал филе кролика, замочил белые грибы. Начистил картошки. Натали заснула или притворялась, лежала спиной ко мне. Тихо подбросил дров в печь, включил маленький ночник, выключив торшер.


Костюм уже высох, зачистил его щёткой, он прекрасно вычистился, ну а постиранные колготки давно высохли. То, что она состоятельна, подтвердилось, на ней был костюм от Элиа Сааба, такие вещи стоят тысячи долларов.

Что же тебя так выбило из колеи что, не раздумывая, полезла в петлю.

Заложил в утятницу замаринованного кролика с отварными грибами, вылил туда же воду, в которой отварил грибы. Поставил всё в духовку.

Не хочется её будить, сон для неё лучшее лекарство но, ведь у неё наверняка есть близкие, они будут волноваться. Ладно, время ещё терпит, поймал себя на подленькой мысли. Я просто не хочу, чтоб она уезжала. Пусть хотя бы не надолго, я побуду с ней вместе, моё сердце тревожно и сладко забилось.

Вспомнил, как я снимал с неё колготки, дотрагиваясь до этого невероятно изумительного тела. Хотя я и был максимально деликатен, всё равно пришлось дотрагиваться до её бархатистой упругой кожи. На ней было очень дорогое, сексуальное белье, когда, я её укладывал, на миг показалась розовая окружность её соска. Как меня это взволновало, даже затряслись руки.

Мне так захотелось перед ней пофорсить. Всё же в каждом мужике, что-то от павлина, увидишь красивую женщину и сразу распускаешь хвост. Приготовил специально для неё пахлаву, она у меня получается на славу не сравнить с покупной, даже от лучших кондитерских.

Вошёл в комнату, Натали лежала с раскрытыми глазами.

-Наталья Сергеевна у вас есть родственники?

-Что вы спросили?

-Я сказал, что надо бы позвонить вашим близким, что вы задержитесь до утра.

-Почему до утра?

-Потому, что я вас отсюда не выпущу, вы в шоке, вам надо выспаться прийти в себя. И не вздумайте даже спорить.

-У меня только бабушка, мои родители погибли.

-Тем более, надо успокоить бабушку, чтоб не перенервничала.



Смотрела на этого седого мужчину, которому за сорок с хвостиком. С таким не привычным именем Арсен. Впервые сталкиваясь с человеком с таким именем.

Он меня раздражал и в тоже время успокаивал. Раздражала его забота, она мне казалась чересчур слащавой. Но, смотря в его глубокие ненормально янтарные глаза, светящиеся умом и искренностью, верила ему безоговорочно. И эта вера меня успокаивала.

Я всё ещё была в шоке, что на меня нашло, я потеряла контроль над собой. Господи ты, боже мой, как я могла такое сотворить. Само проведенье спасло меня руками этого странного красивого мужчины. А перед глазами всё стояла сцена.

Мой любимый обожаемый Игорь, к которому я приехала в загородный коттедж обрадовать его радостной вестью, что у нас будет ребёнок, голый лежал в постели с моей лучшей подругой. Они даже не слышали, как я вошла, так были заняты собой. Потрясённая увиденным, оцепенев, смотрела на их совокупленье.

Моя подруга, которая была мне ближе, чем сестра, увидела меня и не покраснела и не вскрикнула, нет, она мне улыбнулась. И в этой улыбке было всё, самодовольство, зависть, злоба, насмешка. Бог мой, сколько лет она скрывала от меня свою сущность.

Мой Игорёк встал передо мной голый, не прикрывая свой эрегированный член. Зло, с ненавистью ринулся на меня.

-Что припёрлась, разве я тебя звал?

Я даже представить себе не могла, что он может быть таким хамом, разговаривая со мной в таком тоне. Меня это так вышибло из колеи, что я стала задыхаться. Не помню как села в машину, заехала в этот лес, что за затмение нашло на мой разум, мне было так больно, я не понимала что делаю.

Понимание стало приходить, когда я с ужасом увидела себя в лесу, лежащей на мокрой подстилке и надо мной, склоняясь, была голова этого спасителя. И у меня жутко болело горло. Только тут поняла, что я повесилась. Но почему надо мной валил снег сплошной стеной.


Вновь я очнулась голая в одном белье в постели, от ужаса чуть не закричала, почему раздета, где я, что со мной? И услышав этот уже знакомый голос чуть хрипловатый и теплый от тембра и тонкой модуляции. Немного насмешливый и ерничающий, скрывающий за этим смятение и сострадание.

Он напоил меня глинтвейном. Слушала его странную речь, необычный человек. Он не утешал и не корил, рассказывая, он неожиданным образом показал, как прекрасно жить, несмотря ни на что. Мне было так больно оттого, что со мной произошло но, слушая своего спасителя вникая в его мысль, я увидела в нём на самом деле Спасителя. Он не успокаивал меня, но давал Надежду.

Интересно кто он.

Меня разморило от тепла, горячего глинтвейна, жара исходящего от печки и от шока понимания, что я чуть не погибла, и я провалилась в глубокий сон.

Проснулась от сна, от странного, красивого сна. Вокруг меня бушевала метель из лепестков, бело-розовых лепестков, которые, опадая, заполняли всё пространство. Над головой было пронзительно голубое небо с редкими белыми облачками. Играла такая нежная проникновенная музыка и шепчущий голос.

-Оглянись, посмотри, ты искала Рай, ты в нём.

Меня это так поразило своей достоверностью, что я проснулась.



следующая страница >>